Стоимость труда
sergemetik
     Прошу прощения у искушенного читателя за абсурдный заголовок. Каждому марксисту известно, что труд не имеет стоимости и не может её иметь. При капитализме стоимость имеет рабочая сила, которая на рынке труда продается и покупается, как и любой прочий товар. И цена этого товара определяется действием неумолимого закона стоимости, также как туфель и зубных щеток, заводов и пароходов, нефтепромыслов и пентхаусов. Отчаянные крики, жалобы и стенания живого товара этим законом в расчет не принимаются.

     Стоимость рабочей силы складывается из стоимости минимально необходимых средств, обеспечивающих её регенерацию, т. е. расходов на питание, образование, медицинскую страховку, аренду жилья и воспитание подрастающей рабочей силы с тем, чтобы «музыка была вечной», чтобы не иссякал приток прибыли в бездонные карманы работодателя-капиталиста. В результате ожесточенной конкуренции на рынке труда и превышения предложения над спросом, цена рабочей силы имеет тенденцию к снижению, балансируя на грани физического выживания работника. Эти очевидности видны невооруженным глазом, даже без обращения к трудам основоположников.

    Тем более удивительно, что столь важное обстоятельство игнорируется политиками, включая даже левофланговых представителей оппозиции. В опубликованной недавно статье «Трагедия в Кемерово: Подмена ценностей и понятий» С. Удальцов, после резонного осуждения сложившейся в постсоветском обществе системы ценностей, вдруг предлагает: «деньги должны стать единицей измерения труда». Что это? Понятный оппортунизм опытного политика, действующего в реальной общественной среде или непростительное невежество?

    «Единица измерения труда», коль скоро затронута эта тема, является рабочее время. Это чисто физическая величина, никакого отношения к финансовым абстракциям не имеющая. Наоборот, любая денежная стоимость создается трудом человека, затратами его рабочего времени. Попытки обратить движение труда вспять, оценить труд произведенной стоимостью до Маркса предпринимались не раз и всегда приводили к конфузу. Разумеется, труд неоднороден и качественно может быть различным, что вносит определенную путаницу в суждениях. Рабочее время является чисто количественной оценкой, полностью абстрагированной от содержания трудовой деятельности, неважно, слесаря, инженера, врача, ученого, служащего и т. д. Качественная сторона труда никакой меры не имеет, как не имеют меры разум, вдохновение, талант, совесть, счастье, горе, как не имеет меры сам человек – высшая мера всего сущего. Введение в сферу товарного обращения подобных смыслообразующих субстанций есть свидетельство несовершенства и незрелости классового общества, не доросшего до принятия абсолютных этических ценностей равенства, справедливости, свободы, сверхценности человеческой личности.

    При социализме предусматривается равенство труда в количественном отношении, его качественное наполнение не находится в сфере каких-либо «измерений» и «пропорциональных» воздаяний. Все индивидуальные таланты, способности, квалификация считаются непосредственно общественным достоянием, принадлежащим всему обществу. В этом есть своя логика. Естественная привилегия, например, врожденная сила, музыкальность, талант художника не даются каждому. Эти качества личности нужны обществу в целом, а не только их носителям. Поэтому общество, как единое целое имеет полное право на любую индивидуальную самобытность, рассматривая её как свою неотъемлемую часть. Что касается «квалификации», образования, опыта работника, то все эти достоинства при социализме приобретаются бесплатно, за счет всего общества и по праву также принадлежат обществу. Что остается? Только количественная мера труда – рабочее время, совершенно равное, как для академика, так и для уборщицы.

     В силу своей природы, капитализм ко всему прилагает денежную меру, т. е. деньги становятся мерилом, вожделенной целью всякой деятельности, извращая простые человеческие отношения до взаимной вражды, конкуренции, превращая труд в беспросветную кабалу, вынужденность, противопоставляемый праздности и сверхпотреблению «успешных» социальных паразитов.

     И вот эту «денежную меру» тов. Удальцов предлагает приложить к труду человека? В своем «социалистическом проекте», лишенном всякой конкретики, он перечисляет главные ценности «добросовестный труд, честность, порядочность, справедливость, равенство возможностей, солидарность, гражданская активность, созидательное творчество», но не пишет ни слова о политэкономических условиях, которые только и могут наполнить благие декларации практическим смыслом. Не пишет об уничтожении самого института т. н. «частной собственности», об интегрировании всей экономики в единый плановый нетоварный народнохозяйственный комплекс, не пишет о равенстве труда и равенстве платы, не упоминает самые фундаментальные принципы построения социалистического общества.

     Создается впечатление, что под «социализмом» очень многие понимают не научно обоснованный проект, не новый нерыночный и нетоварный способ производства, а подлатанную, подрумяненную советскую модель хозяйствования, разумеется, с учетом «опыта» китайских товарищей, в виде очередного гибрида «социального государства», плановой экономики и мелкотоварного «бизнеса», заполняющего экономические ниши, поскольку тугодумы-плановики не могут «всего предусмотреть». Или, как вариант, «не заинтересованы» в результатах своей работы. «Неэффективность» государства в управлении народным хозяйством считается «доказанной» со времен перестроечных «ученых» камланий, в которых ответственность с невежественных политбюровских дегенератов перекладывалась на «систему», на плановую экономику, на общественную собственность, мешавших «энергичным людям» удовлетворять свои стремительно растущие аппетиты. Но безусловно доказанной при этом была лишь удручающая глупость и некомпетентность партийного руководства, имеющего все рычаги управления экономикой и не способного эффективно организовать даже такие простые дела, как розничную торговлю и качественный сервис в богатейшей стране мира.

     Гибридный «социализм» советского типа, в той мере, в какой был социалистическим полностью доказал своё превосходство над капитализмом. Тем не менее, в той степени, в какой сохранялись рудименты капиталистического хозяйственного уклада, проступали и его пороки – инфляция, дефициты, очереди, коррупция и прочие неизбежные спутники товарно-денежных отношений.

    Я предвижу возмущенные возражения, как же так, на Западе те же товарно-денежные отношения не ведут ни к очередям, ни к «колбасным электричкам», все магазины заполнены товарами, о чем в «совке» и мечтать нельзя было! Тем не менее, именно капиталистическая «прибыльность» в советской экономике вела к «вымыванию» дешевого ассортимента и накачке необеспеченных товарами денег на потребительский рынок. Именно неравенство в плате, обусловленное попыткой воплощения химеры «распределения по труду», порождало дикое социальное неравенство, мещанство, стяжательство, карьеризм. Вещи теряли свое утилитарное предназначение и становились элементами статусного соперничества, маркерами «успешности», которых на всех не хватит ни при каком строе.    

    Если что положительное и можно извлечь из всей той давней перестроечной бузы, то это понимание гибельности всякой отсебятины, кустарщины в социальном проектировании. Каждое слово публичного деятеля, каждая запятая в вопросах, касающихся судеб миллионов людей должны быть строго научно обоснованы, доказаны, подтверждены практикой и историческим опытом, сопровождаемы всей мерой научной и общественной ответственности не сводимой лишь к выговору или порицанию. Головой следует отвечать за свои слова.

    При социализме отсутствует частная собственность, поэтому не может быть и прямых её следствий, таких как товарно-денежные отношения, наемный труд, т. е. купля-продажа рабочей силы, «рынок», «конкуренция»; нет и самого обмена, как недостойной человека формы общественных отношений. Представить в подобной системе «частника» так же нелепо, как на фабрике поставить «частный» автомат продажи газированной воды для рабочих. Можно, конечно, только зачем? Я понимаю, насколько «страшно» всё это звучит и насколько уязвимы для демагогических атак положения, прямо противоположные «общепринятым» и десятилетиями утверждаемым в общественном сознании, в том числе и авторитетами толпищ «ученых», «экономистов», «философов». лауреатов всех премий, включая нобелевские и сталинские. Но автор старомоден, репутационных издержек не страшится,  вопросы Истины ставит на первое место, а авторитеты и пышные титулы туда, где им и следует находиться - на последнее.

Каждому своё
sergemetik


Я конечно не расист, но каждый должен знать своё место.
Популярное выражение времен расовой сегрегации в США

    Что может быть омерзительнее идейно и законодательно утвержденного социального неравенства? Кто может сравниться в подлости с «учеными», доктринально обосновывающими превосходство одних людей над другими на основании цвета кожи, размеров черепа, расовой, национальной или религиозной принадлежности? И пусть самые пещерные формы дискриминации людей сегодня исключены из законодательной практики, а их пропаганда является уголовно наказуемым деянием, неравенство находит множество лазеек, чтобы скрыв свою людоедскую сущность под какой-нибудь респектабельной личиной, безраздельно господствовать в общественных отношениях.  Одной из самых изощренных форм неравенства, существовавшего даже в советское время, является дискриминация человека по роду деятельности, по месту, занимаемого им в системе общественного разделения труда.
    Как известно, дискриминация в России запрещена на законодательном уровне, что даже зафиксировано в Трудовом кодексе:                            
      «Статья 3. Запрещение дискриминации в сфере труда
       Каждый имеет равные возможности для реализации своих трудовых прав.
       Никто не может быть ограничен в трудовых правах и свободах или получать какие-  либо преимущества в зависимости от пола, расы, цвета кожи, национальности, языка, происхождения, имущественного, семейного, социального и должностного положения, возраста, места жительства, отношения к религии, убеждений, принадлежности или непринадлежности к общественным объединениям или каким-либо социальным группам, а также от других обстоятельств, не связанных с деловыми качествами работника.
      Не являются дискриминацией установление различий, исключений, предпочтений, а также ограничение прав работников, которые определяются свойственными данному виду труда требованиями, установленными федеральным законом, либо обусловлены особой заботой государства о лицах, нуждающихся в повышенной социальной и правовой защите, либо установлены настоящим Кодексом или в случаях и в порядке, которые им предусмотрены, в целях обеспечения национальной безопасности, поддержания оптимального баланса трудовых ресурсов, содействия в приоритетном порядке трудоустройству граждан Российской Федерации и в целях решения иных задач внутренней и внешней политики государства.
   (в ред. Федеральных законов от 30.06.2006 N 90-ФЗ, от 02.07.2013 N 162-ФЗ)»
    Всё понятно? Под такие расплывчатые формулировки можно подвести всё, что угодно, от «золотых парашютов» элитных управленцев и окладов топ-менеджеров до минимальной оплаты труда батраков, гнущих спины на своего «хозяина».
    Это «запрещение» выполнено в лучших номенклатурных традициях – дискриминацию предложено «не считать» дискриминацией. На мой взгляд, более подходящее название для этой статьи было бы: «Обоснование дискриминации в сфере труда». «Установление различий, исключений, предпочтений, а также ограничение прав работников», разумеется, отдано на усмотрение законодателю и  государству, т. е. властвующему привилегированному классу, в «заботливости» которого сомневаться не приходится.
    Разумеется, либеральная фантазия о «равных возможностях» помещена на самом видном месте. Не смог протолкнуться, не добыл себе хлебное место, не заработал миллиард, не стал «успешным»? Некого винить, кроме самого себя. Надо было подсуетиться, обмануть, схитрить, дать взятку – «выбиться в люди». У всех равные возможности!
    Содержание такой статьи можно было бы свести к известному изречению – каждому своё (лат. suum cuique) – принципу справедливости, настолько универсальному, что со времен рабовладения и вплоть до гитлеровских лагерей смерти он мог служить оправданием всякой несправедливости.
    Если бы дело касалось лишь разговоров. Такие рассуждения – циничное и откровенное воплощение либеральных химер, от фашистских отличающихся лишь формальным отсутствием расовых и национальных мотивов дискриминации. Идейно либерализм, как и фашизм, исходит из концепций социал-дарвинизма, распространяющем законы естественного отбора и борьбы за выживание в животном мире на человеческое общество. Либералы приписывают такие пороки как эгоизм, алчность, корысть, властолюбие естественной «природе человека», его подлинной сути, которую нельзя «переделать» и которую законодательно следует направить во благо обществу. Чтобы каждый, «законными» средствами  преследуя свой корыстный интерес, в конкуренции с другими эгоистичными особями, действовало бы на пользу всем. Прекрасная мантра! И какая убедительная! При большом желании,  можно усмотреть даже её подтверждение в практике проведения либеральных реформ, наполнивших прилавки супермаркетов товарами, создавших осязаемое изобилие потребительских радостей вокруг, решивших вопросы всеобщей компьютеризации и поголовной автомобилизации. Разве не так?
    Всё не так. Не вдаваясь в скучные цифры, сравнивающие промышленное производство в СССР и в сегодняшней России, предложу мысленно исключить всю импортную продукцию из окружающей реальности. Что останется, то и будет являть собой зримый результат реформирования социалистической плановой экономики. Причем, если бы не высокий стартовый уровень советского производства, то плоды дилетантского экспериментаторства могли оказаться куда плачевнее.
    Как же так, социалистическая «уравниловка» наконец-то искоренена, материальный интерес повсеместно торжествует, границы открыты, а дела обстоят намного хуже, чем были за «железным занавесом»? «Проблемы» советской плановой экономики не были производными от общественной формы собственности, от отсутствия «рынка» и неразвитости товарно-денежных отношений. Они определялись именно рудиментами капиталистических отношений, сохранением неравенства, привилегированности, при полной безответственности власти за результаты своего правления. Исторически сложившаяся общественно экономическая система в Советском Союзе была наглядным примером бесплодности попыток совмещения противоположных хозяйственных укладов, о чем и предупреждали классики марксизма-ленинизма, в частности, Ф. Энгельс:
   «Мы уже видели выше, что дюрингова экономия сводится к положению: капиталистический способ производства вполне хорош и может оставаться непоколебленным, но капиталистический способ распределения является злом и должен быть уничтожен. Теперь же мы убедились, что дюрингова "социалитарная организация" представляет собою не что иное, как фантастическое осуществление этого положения».
     Так и партийные идеологи «развитого социализма» молчаливо признавали за капитализмом преимущество в создании товарного изобилия, насыщения потребительского рынка, развития сферы услуг, хотя статус ученого требовал, прежде всего, добросовестно разобраться с тем, насколько все эти «буржуазные» достижения противоречат плановой экономике и социализму. Конечно, нельзя требовать от подневольных «ученых» объективности, когда дело касается сытного существования в качестве толкователей истин, изрекаемых иерархами партийной епархии, прошу прощения, изрекаемой непогрешимыми вождями с вершин партийной иерархии.
     Их многолетними радениями за «чистоту» марксизма-ленинизма великое учение было извращено и оболгано до своего полного отрицания. Все базовые положения марксистской политэкономии подвергнуты ревизии и опошлены настолько, что только невежеством и глупостью это объяснено быть не может. За каждым изгибом «теоретической» мысли проступает хищный классовый оскал правящей партийной бюрократии, не склонной к ускорению шага на пути к собственной самоликвидации в бесклассовом коммунистическом обществе.
     Профессиональные демагоги, как правило, ложь стараются произнести скороговоркой, как нечто само собой разумеющееся, не заслуживающее особого внимания. Казалось бы, проблема социального неравенства – первостепенный, важнейший вопрос общественного бытия, требующий более чем основательного научного обоснования. Заявить публично, что люди не равны между собой, значит принять на себя серьезную ответственность, значит быть готовым головой отвечать за свои слова. Я не беру в расчет, разумеется, фрондирующее либеральное дурачье, с вызовом утверждающее – люди не равны от рождения. Это безответственное пустозвонство несмышленых маргиналов – эпатаж, не более. Разумеется, все люди от рождения разные, имеющие различные физические данные, способности, но, тем не менее, равные в своей бесконечной неповторимости, уникальности, единственности. Ни один порядочный человек не вправе поставить это очевидное обстоятельство под сомнение. Вот это бесспорное положение и требовало быстрого словоговорения, чтобы тут же перевести речь на различия, сочинить «теорию»,  «выводящую» неравенство из физической неодинаковости людей.
     Как заметил еще К. Маркс, буржуазная политэкономия рассматривает человека односторонне, лишь как работника, располагающего единственным товаром – своей рабочей силой. Буржуазному экономисту абсолютно неинтересны другие стороны человеческой личности – его разумность, полет мысли, мечтательность, чувственность, романтичность, система этических ценностей - все те черты, которые принципиально отличают человека от механического орудия производства. Для такого «ученого» важна лишь цена рабочей силы на рынке труда, лишь способность работника создавать стоимость и ничего более. Но человек не орудие, не вещь и не товар! Будучи единственным существом, созидающим самого себя, человек есть и высшая цель и главное средство общественного развития.
     Лишь ничтожная часть материальных благ создается конкретным трудом, который только и рассматривается буржуазными экономистами. Сегодня никакая осмысленная деятельность не была бы возможной без всего вещественного и культурного наследия, оставленного нам трудом всех предшествующих поколений людей, начиная с каменного века. Это богатство принадлежит по праву всему человечеству, каждому человеку на земле в равной мере.
     Все человечество, грубо говоря, можно сравнить с огромным акционерным обществом, в котором у каждого имеется одна именная акция, без права её обращения. Скрупулёзно высчитывая «трудовой вклад» конкретного работника, экономисты не обращают внимания на то, что средства производства, созданные прошлым трудом, принадлежат всему обществу, поэтому ему же должны принадлежать и все произведенные ценности. Какое бы место не занимал работник, его индивидуальный трудовой вклад в произведенную стоимость исчезающее мал в сравнении с затратами труда минувших поколений. Естественным решением подобного несоответствия было бы уравнивание платы всем членам общества, т. е. прямое распределение жизненно важных благ поровну, причем, не формально механически, а по фактической потребности каждого.
     Равенство подразумевает не только равное распределение продукта, но и равенство в производственной деятельности, поэтому все трудоспособные граждане должны принимать посильное участие в общественно необходимом труде. Это фундаментальное положение – равенство в труде и равенство в плате, сочетающее в себе как условия высочайшей экономической эффективности, так и отвечающее требованию справедливости, со времен Маркса до сих пор никем не было оспорено научно. Да и как могут быть опровергнуты требования элементарной порядочности и человечности, если только не грубой ложью и демагогией?
    Говорить о дискриминации труда в обществе, в котором господствует право частной собственности, а движущим мотивом служат деньги, бессмысленно в силу её очевидности. Интерес представляет та социальная сегрегация, которую советские «теоретики» оправдывали «законом» социализма – оплатой по труду. В этом «законе» уже было заложено неравенство разных видов трудовой деятельности, произвольно устанавливаемого бюрократическими инстанциями в виде тарифов, ставок, окладов, всяческих надбавок, коэффициентов, льгот и т. п. Разумеется, это постыдство объяснялось, (также скороговоркой), различным трудовым вкладом, необходимостью материального «стимулирования», недостаточным уровнем развития производительных сил, вынуждающем в первую очередь удовлетворять запросы более «важных», ответственных товарищей, а уж потом - «второстепенных» трудящихся. Здесь же поминались «лодыри», «добросовестные» работники, квалифицированные и неквалифицированные - каждому своё!
    Разумеется, интерес руководящих «товарищей» в подобном «законе» шит яркими белыми нитками. В экономической науке нет таких категорий. Когда исследователи пишут о труде, они имеют в виду труд, а не его имитацию. Когда политэконом говорит о работнике, то он имеет в виду работника, выполняющего порученную ему работу с должным качеством и в нужный срок. Расширять понимание таких простых вещей до прогульщиков, лодырей, бездельников, пьяниц, переводить вопрос трудовой дисциплины в сферу политэкономии, можно лишь с единственной целью – защитить право бюрократии на привилегии, на высокий социальный статус, на добытые всеми правдами и неправдами карьерные «завоевания».
    Кажущаяся справедливость оплаты «по труду» исходит из крестьянских представлений о должном, связывающих уровень потребления с затраченными трудовыми усилиями работника. Впрочем, порочность подобной «справедливости» была очевидно и тогда. Как быть с нетрудоспособными членами общины? Если у одного кормильца всего три ребенка, а у другого – шесть, то при равных трудовых затратах у одних детей будет сытость, а другие должны будут жить впроголодь? Справедливость в данном случае может быть обеспечена только коллективным трудом – все работают в меру своих сил и все получают по своим потребностям. Никакого индивидуального вознаграждения не требуется.
    В силу общественного характера современного производства совсем иное значение обретает понятие свободы. Это уже не свобода мелкого товаропроизводителя, предлагающего обществу товар, произведенный на свой страх и риск в ожесточенной конкуренции с другими производителями. С кем конкурируют естественные монополии? Какая польза от искусственной «конкуренции» сотен авиаперевозчиков, всячески стремящихся снизить издержки, в том числе и за счет безопасности, с тем, чтобы увеличить прибыли своих «хозяев»?  Чем хуже была бы единая сеть, принадлежащая всему обществу и включающая в себя все виды транспортных услуг? Конкуренции не будет? Ай-яй-яй, плохо-то как!
    Свобода в производстве это не возможность действовать наугад, напротив, это возможность производить продукцию в нужном количестве и качестве, согласно утвержденным плановым заданиям. Любой капиталист с радостью бы отказался от своей рисковой «свободы» за такой контракт с обществом. Любой бы наемный работник с не меньшей радостью отказался бы от бесконечных поисков работы, от неопределенности будущего за гарантированное Конституцией право на труд, право на возможность полностью раскрыть все свои таланты и способности на благо своего народа. Это именно та Свобода, от которой презрительно морщили свои либеральные носики перестроечные простофили. На каком-то форуме в интернете один из продвинутых либеральных болтунов заявил, что не хочет жить в муравейнике, каким в его понимании было советское общество. Ему и в голову не пришло, что даже очень свободный и гордый муравей без муравейника сможет прожить лишь считанные часы. «Свобода» праздности, свобода лени, свобода от обязательств, от работы, жизнь за счет труда других – вот идеал «свободы» муравья вне муравейника.
    Если кто-нибудь вознамерился бы вкусить свободы вне человеческого «муравейника», удалившись на какой-нибудь остров, тому бы пришлось отказаться от всех преимуществ цивилизации, оставить все инструменты и средства производства, компьютер, телефон, одежду и обувь. И язык придется забыть, как средство коммуникации муравьев, вместе со всеми муравьиными знаниями и мыслями. Да и к чему они на безлюдном острове?
Исторгни ликующий рык, возьми в руку камень и наслаждайся свободой!

Равенство как мера Справедливости
sergemetik
   Из новостной ленты:
    Москва. 30 октября. INTERFAX.RU - Патриарх Московский и всея Руси Кирилл, рассуждая о лозунге французской революции "Свобода, Равенство, Братство" (фр. Liberte, Egalite, Fraternite), который потом укоренился и в сознании русской интеллигенции, высказал мнение, что при свободе не может быть равенства.
    "Если свобода, то не может быть равенства. Потому что свобода - это просто луг, на котором растут цветы и травы, и каждая трава поднимается в меру своей силы. Равенства нет: одна более сильная, другая послабее, а третью вообще не видно. А вот если равенство, то это подстриженный газон, все равны, но никакой свободы", - сказал он в своей авторской программе "Слово пастыря".
    Я не уверен в правомерности сравнения человеческого общества с лугом, не говоря уж о распространении этических категорий до уровня биохимии и выведения из действия слепых законов природы представлений о свободе. Тем не менее, слово Патриарха заслуживает внимания хотя бы тем, что сегодня нечасто на столь высоком уровне озвучиваются идеи, касающиеся фундаментальных вопросов общественного бытия. Удивительно разве только то, что исходят они от Церкви, на фоне полной идейной и нравственной деградации как официальной, так и оппозиционной философии, превращения её в коммерческий продукт, обслуживающий классовые  и политические интересы, далекие от поиска Истины.  
    Почему человек не растение, а общество не луг с разнотравьем? Да потому, что человек обладает сознанием, чувственностью, разумом, что принципиально меняет положение дел. Механистическая аналогия ничего не объясняет, поскольку ни о какой «свободе», впрочем, как и о «равенстве» трав речь идти не может. Поэт, метафорически используя похожесть внешних форм, может, конечно, расширять понимание свободы до представителей животного мира и даже слепых сил природы – «свободен, как птица», «вольный ветер», но науке требуется более надежная терминологическая основа, исключающая всякую неоднозначность толкования.
     Свобода есть осознанная необходимость. После Спинозы никто не сформулировал лучше эту неочевидную связь свободы с деятельным разумом. Чем более расширяются границы нашего познания о мире, тем уже становятся границы разумного, стремящегося в своем пределе к единственности. Тем самым вся свобода сводится к нахождению единственно верного решения и возможности его практического воплощения. Все остальные варианты, будучи неразумными, превращаются в видимость свободы, в то, что в метафизическом либертарианизме именуется «свободой воли». Но если принять такое расширенное понимание свободы, то окажется, что пресечение, скажем, преступной деятельности есть посягательство на свободу воли индивидуума. Несостоятельность теории «свободной воли» очевидна в случае столкновении интересов отдельных индивидуумов, когда воля одного человека безжалостно растаптывается волей другого человека, превращающей его свободу в фикцию.
     Сущность свободы, как ограниченной рамками разумного воли индивидуума, очень важна для понимания её роли в общественных отношениях. В современной философии, на мой взгляд, совершенно необоснованно, противопоставляются два понимания разума. В первом, расширенном толковании, разум сводится к познавательной деятельности человека, его способность мыслить вообще. Во втором случае, разум рассматривается как та же мыслительная способность, но имеющая нравственную составляющую - систему абсолютных этических ценностей, ориентированных в категориях добра и зла. Истинная свобода ограничена не только законами физического мира, но и законами нравственными, порядком должного в отношениях людей друг к другу и к обществу. Если бы это было не так, то «разумной» деятельностью можно было бы назвать чудовищные эксперименты над людьми в нацистских концлагерях, что в принципе несовместимо с Разумом. Таким образом, разум существует лишь в одном виде – нравственном, поэтому не нуждается в дополнительном выделении в особый вид «разума нравственного».
    Разобравшись с определением разума и свободы, как осознанной (разумной) необходимости, имеющей конкретную форму воплощения в действиях индивидуума, можно проложить мостик логических связей к равенству людей – вывести необходимость его из абсолютных этических ценностей присущих разуму. Несомненно, что высшей этической ценностью, «началом отсчета» этических координат является сам человек. Каждый человек со своей неповторимой индивидуальностью, чувственностью, способностями являет собой целую Вселенную – удивительный феномен Природы в своем космизме не имеющий ни меры, ни стоимости.
    Однако, неравенство предполагает наличие меры прилагаемой к человеку, согласно которой, неважно кем, производится «сортировка» людей, деление «высших ценностей» на более «ценных» и менее «ценных» индивидуумов. Не так давно это деление проводилось топорно и грубо – по цвету кожи, национальности, физическим данным и прочим биологическим признакам, «обосновывающим» превосходство одних людей над другими. Постыдные рецидивы такой селективности можно наблюдать на постсоветском пространстве, когда под предлогом возрождения «национальной идентичности», проводится попытка закрепления власти этнических калифов, жирующих на развалинах великой цивилизации.
     У современного неравенства есть два источника – алчность и невежество, что несовместимо с Разумом. Алчность ведет к буржуазному неравенству, неизбежному спутнику капиталистического способа производства. Невежество номенклатурных бонз, оторванных от народа, не знавших ни марксистской теории, ни самой жизни, в попытках воплощения придуманного «принципа социализма» - распределения «по труду», под камлания о вреде «уравниловки», привело к таким отвратительным формам неравенства, которые, в конечном итоге, взорвали советское общество.
     Равенство есть мера Справедливости. В революцию люди взяли в руки оружие не ради вожделенной «свободы» торговать, заниматься «бизнесом» и обогащаться. Неистребимая тяга к Справедливости, к Равенству вела людей на баррикады. И в перестройку народ возмущался не отсутствием частной собственности, «демократии» и олигархов с их яхтами и яйцами Фаберже. Народ протестовал против привилегий партийной знати, засилья спекулянтов, появившихся воров-«кооператоров», жирующих на «дефиците», т.е., требовал Равенства. И, разумеется, снова был обманут.
   Справедливость нельзя обеспечить проповедями и благими пожеланиями. Для достижения справедливости следует обеспечить социальное, экономическое равенство людей, что при капитализме невозможно ни при каких условиях. Более того, равенство является не только моральным требованием - оно обеспечивает наиболее благоприятную среду для свободного труда, творчества, поиска нового, ведет к максимально возможной эффективности общественного производства, что и подтверждено всей практикой строительства социализма в Советском Союзе.

27 ноября 2017 г.

Язык врага
sergemetik
   Никакой класс не смог бы долго сохранять своё господство, не будучи способным убеждать людей в естественности и незыблемости своей власти, пользуясь, наряду с   государственным насилием и террором, оружием слова, паутиной лжи и изощренной пропагандой удерживая огромные людские массы в повиновении. Разумеется, сам лично никакой уважающий себя буржуй, эксплуататор или вор не снизойдет до презренного труда ни в какой форме. Да и не способен он ни к чему полезному – ни к государственной службе, ни к управлению производством, ни к труду ученого, конструктора, изобретателя, ни даже к написанию трудов в обоснование собственной привилегированности. Такими нудными делами занимаются интеллектуальные холуи капитала – преподаватели, писатели, журналисты, философы, освобождая время своих хозяев для приятных хлопот вечной праздности, не обременённой утомительными размышлениями о сущем и не отягощенной уколами того, что один из ведущих практиков классовой тирании именовал «химерой».
  Концлагерь на полном «хозрасчете» и «самоокупаемости» - точный образ, передающий суть современного буржуазного государства, многократно превосходящего в своей тоталитарности самые тяжелые периоды советской истории.
Капитуляция начинается с принятия языка врага, с полного идейного разоружения, с признания собственной ущербности и неспособности противостоять агрессии чужих аргументов и концепций. Как ни странно, быстрее прочих падают ниц перед вызывающе парадоксальным суждением люди образованные, грамотные, начитанные. Подобную аномалию подметил и А. С. Пушкин – «…и гений, парадоксов друг», имея в виду дерзновенность мысли, опрокидывающей старые догмы, ломающей отжившие стереотипы, расширяющей горизонты нашего познания о мире и обществе.
    Профессиональные демагоги и лжецы прекрасно осведомлены об особенностях восприятия тотального отрицания доверчивой публикой. Во времена недоброй памяти перестроечного психоза они просто купались в лучах своей популярности и славы, пропорциональной «смелости» своих антитез.
   Что, говорите, при коммунизме человек человеку друг, товарищ и брат?
 – А вот и нет. Человек человеку волк – такова его истинная природа.
   Социалистическое плановое производство эффективнее капиталистического?
 – Опять нет. Планом нельзя всё предусмотреть. Только рынок, действие объективных экономических законов позволят выявить истинную общественную потребность в производстве.
   Общественная собственность эффективнее частной?
 – Снова нет. Частный собственник, рискуя своими «кровными», как рачительный хозяин лучше государственного чиновника-бюрократа сможет организовать дело.
   Подобные суждения, в целях усиления эффекта обильно приправлялись новыми словами, непривычными уху советского обывателя – инвестиционная активность, занятость, инфляция, конкуренция, дивиденды и прочими наукообразными терминами, воспринимавшимися образованными простаками благосклонно, тем более что с другого фланга ничего вразумительного не озвучивалось вообще. Жалкий лепет о социальной защищенности, о социалистическом рынке, о ленинском нэпе, о реформах китайских товарищей убеждали слушателя не столько в преимуществах социализма, сколько в объективной необходимости перестройки и экономических реформ, под которыми можно было понимать всё, что угодно, благо, советские люди не имели никакого опыта противостояния контрреволюционным мятежам. Отдельные случаи воровства, коррупции, бандитизма списывались на издержки «первоначального накопления капитала» и воспринимались с покорной обреченностью в надежде на скорый потребительский рай, который, разумеется, при социализме невозможен по определению.
   Забавляла ссылка известных «ученых» на «объективные экономические законы», действующих с неумолимостью природных, игнорирование которых чревато всякими бедами и катаклизмами. Эти «ученые», то ли в силу своей стеснительности, то ли глупости, «забывали» добавлять, что речь идет о проявлении закона стоимости – основного закона товарного, капиталистического производства. Действительно, при капитализме закон стоимости является главным регулятором деятельности отдельных товаропроизводителей, служит индикатором общественно необходимых затрат труда, основой механизма получения прибавочной стоимости. Но какое отношение такой «объективный закон» мог иметь к нерыночному, нетоварному плановому социалистическому способу производства? Разумеется, никакого. Тем не менее, в силу инфицированности советской модели хозяйствования чужеродными элементами, в латентном виде эти законы проявляли себя в той мере, в какой существовали товарно-денежные отношения. Эпитет «социалистические», стыдливо добавляемый к их определению дисциплинированной партийной «наукой», сути дела не менял.
   Услужливость номенклатурных «теоретиков» воистину не знала границ. Всего лишь намек «сверху», всего лишь шорох руководящей воли и важные профессора из телевизора, враз позабывшие язык марксистской политэкономии, стали изъясняться на экономическом «новоязе» так естественно и непринужденно, как будто он был им знаком с детского сада. Конечно, это было не слишком трудно. Переходить с языка высокого уровня на жаргон дикарей несравнимо легче, чем дикарям начинать изъясняться в терминах квантовой механики или теоремы Котельникова, но всё же. Хоть бы смущение какое изобразили на своих самодовольных личинах…
   Сленг либеральных туземцев до неприличия прост. Он не претендует на проникновение в суть вещей, в выявление системных связей и закономерностей, на анализ противоречий товарного производства. Это язык описания форм явления, но не его содержания. Постулируются ряд положений, которые считаются вечными – рынок, конкуренция, товарно-денежные отношения, частная собственность, наемный труд и в рамках этих окаменевших понятий выстраивается «теория», «объясняющая», почему всё должно оставаться так, как есть, иначе непременно будут мор, глад, гражданская война с чумой и холерой.
   Когда-то меня поражала инфантильность и вопиющий непрофессионализм советской контрпропаганды. Имея в своем распоряжении самую передовую научную теорию, успешный практический опыт построения социалистической плановой экономики,  номенклатурные трубадуры «развитого социализма» теряли всю свою звучность, когда следовало объяснить людям, как на исходе седьмого десятилетия советской власти прилавки магазинов в самых последних странах Третьего мира в сравнении с отечественными выглядели воплощением коммунистической мечты?
   Много позднее стало понятно, что задача полчищ партийных пропагандистов состояла не в раскрытии сути коммунистического проекта, не в создании научной картины мира, а исключительно в оправдании сложившейся советской общественно-политической системы – причудливом гибриде государственной собственности, плановой экономики, товарно-денежного обмена, наемного труда и тотального контроля всех сторон жизни общества.
   Ведь, казалось бы, чего проще – наполнить прилавки всех магазинов от Магадана до Калининграда продуктами, создать товарное изобилие, превосходящее то, которое редкие совтуристы и государственные чины наблюдали на Западе. Это было ничуть не сложнее, чем осуществить прорыв в космос. Почему не делалось? Сознательный саботаж или руководящая глупость? Этот саботаж есть сущностная черта социализма или его предательство?
   Будь руководство Советского Союза хоть чуть умнее, они бы с благодарностью воспринимали тот факт, что кто-то дает им пример нормальной организации потребительского рынка, который можно было просто скопировать, как копировали наши инженеры удачные конструкторские решения в области обороны и промышленного производства. Разумеется, копировать следовало не капиталистические отношения, не рынок, не безработицу и не проституцию, поскольку отнюдь не эти обстоятельства способствуют наполнению супермаркетов. Все управленческие решения везде и всегда принимают люди, а не слепая стихия товарного производства, не «рынок» и не деньги. И если при социализме кто-то не способен на принятие грамотных решений, то это не проблема социализма, это проблема некомпетентности, проблема круговой поруки «элитарных» узурпаторов власти, мастерски овладевших лишь техникой демагогии и карьерного интриганства.
    Социализм не только предали, его изощренно оболгали номенклатурные дегенераты, отводя от себя удар в безопасном направлении, в сторону мифической «уравниловки», «командно-административной системы», Сталина, Ленина, Гулага, коллективизации. В раже отрицания в ход шло всё, чем десятки лет жила страна. Партийная бюрократия основательно вытоптали поляну всякой живой мысли, гарантированно устраняя малейшие тени сомнения в законности своего всевластия и права на изречение истин. Поэтому, когда пришло время прямого идеологического противостояния, подняться из окопов было некому, да и не с чем.
   Хотя в принципе, философия проста как таблица умножения. Из одного логически следует другое, из другого с неизбежностью вытекает третье, пусть это третье уже не очевидно и даже вступает в возмутительное противоречие со «здравым смыслом» и «традиционными ценностями». Однако, никто не будет оспаривать очевидный факт, что все мы гости в этом мире, что жизнь дается лишь раз, что каждый человеку стремится к счастью, каждый хочет воспользоваться этим удивительным даром эволюции материи в полной мере, с пользой для себя и общества, в любви к ближнему и в полном согласии с совестью. Человек являет собой высшую ценность, не имеющей материальной меры, поэтому всякие попытки дискриминации людей под каким бы «благовидным» предлогом не делались - есть занятие постыдное, преступное, экстремистское. Единственным отношением, прямо вытекающим из этого очевидного обстоятельства, может быть только равенство людей. Можно дискутировать сколь угодно о формах этого равенства – формальном, гендерном, правовом, экономическом, фактическим и т. д., но императивность равенства не подлежит никакому сомнению.
    Впрочем, прямо на равенство никто и не посягает. Разговор обычно уводится в сторону «равноправия», «равных возможностей» или вообще, в метафизические туманности, ни к чему не обязывающие в реальной жизни. Или приводится «убийственный» аргумент либералов – люди от рождения неравны в своих физических данных, способностях, талантах. И что? Кто с этим спорит? Что из этого следует? Одни рождаются для работы в шахте, у станка, на ферме, а другие – для паразитизма на их труде?
    Подобный уровень «ученой» полемики обнажает полную идейную несостоятельность любых попыток оправдания неравенства, а также нравственное убожество его либеральных адептов.
    Хорошо, равенство. Но как его наполнить реальным содержанием? Что практически следует для этого предпринять? Прекраснодушными призывами к справедливости и проповедями здесь явно не обойтись. Первым условием достижения равенства служит ликвидация основы неравенства – самого института «священной и неприкосновенной частной собственности», навязанного советским людям «учеными» глупцами. Это требование не только порядочности, не только стремления к справедливости, но и насущное условие повышения экономической эффективности – приведение устаревших производственных отношений в соответствие с общественным характером современного производства.
    Как же так, возразит начитанный обыватель, ведь вся практика социалистического хозяйствования в СССР доказала несостоятельность плановой экономики, губительность уравниловки, необходимость свободной конкуренции и частной собственности! На что я отвечу – советский опыт доказал подавляющее превосходство социализма над капитализмом во всех отношениях. Но он мог бы продемонстрировать неизмеримо большую эффективность, не будучи извращенным номенклатурным невежеством и своекорыстием. Не будучи оскверненным социальным неравенством, порождаемым химерой «распределения по труду» и попытками активизации «материального интереса». Не будучи разрушаемым всякими экономическими «новациями» и «починами» в глупейшей попытке методом бюрократического «тыка» нащупать тот баланс частного и общего, который придаст новый импульс сомнительному гибриду планового производства и «рыночной» анархии. Разумеется, никто не возлагал ответственность за всем известные проблемы «развитого социализма» на его «рыночную» составляющую. На острие атаки образованного дурачья находилась общественная собственность и социалистическая сторона советской экономической модели. Логика дикарей – в «цивилизованных» странах есть частная собственность, рынок, конкуренция, многопартийность, значит, если мы у себя создадим копию такой модели, то и у нас магазины станут образцами товарного изобилия и потребительского рая.
    Наивный обыватель пожмет плечами, а разве нет? Категорически нет. Наполнение торговых центров колониальным товаром заслуга не «реформаторов». Это трудолюбивые китайские товарищи, уничтожая последние очаги отечественного производства, заполняют наши супермаркеты и оптовые базы. Это миллионы «гастарбайтеров» с окраин растерзанной страны создают иллюзию какого-то развития. Человеку, как любому живому созданию, присущ инстинкт выживания. И не велика заслуга «руководства», которое бросив управление производством, обрекло людей на примитивную экономическую самоорганизацию в спекулятивном «бизнесе», толкнуло их в откровенно преступные сообщества, цинично рассуждая – вымрут несколько десятков миллионов «неприспособленных», зато оставшиеся станут «нормально» мотивированными «рыночными» особями, как тому и положено быть в каждой цивилизованной стране. Сожри ближнего или он сожрет тебя, - весь либерализм в стерильно чистом виде.
   Имей сознание советских людей хоть искру критичности, они бы предложили своему последнему генсеку простой выбор.
    Первый. Вы в рамках общественной собственности на средства производства, в условиях социалистической плановой экономики, не прибегая к анархии товарно-денежных отношений, не используя т. н. «материальные стимулы», отказавшись от всякой формы дискриминации людей, в том числе по роду их деятельности, обеспечиваете равное трудовое участие, равно высокий жизненный уровень каждому. Вы организуете общественное производство в виде единого народнохозяйственного комплекса с эффективностью, превосходящей показатели самых развитых капиталистических стран со всеми их «рынками» и «конкуренцией».
   Второй. Вы расписываетесь в своей полной некомпетентности, невежестве, просите у народа прощения, кладете в карман револьвер с одним патроном и тихо удаляетесь подводить итог своей никчемности.
   Это было бы честно, по-мужски. Таким бы вас и запомнили. Глупцом, но всё же не предателем…

Предъюбилейная суета с ценностями
sergemetik
 Бесперспективность навязанного советскому народу политбюровскими дегенератами пути «экономических реформ» лучше всего демонстрируют регулярные попытки партийной знати придумать некие консолидирующие общество «ценности». Эти «ценности» не находятся в результате самоотверженного научного поиска, не открываются великими мыслителями, философами, учеными. Они просто выковыриваются из чиновничьих голов сообразно требованиям текущего момента, никого ни к чему не обязывают и никаких судьбоносных последствий обычно не имеют. Проговорено и на следующий день кануло в Лету. Поэтому реакция на такие события должна быть мгновенной,  как хук боксера, пока читатель напрочь не забыл содержание очередного возмущения информационного поля.
   На этот раз «базовые ценности» перечислял спикер Госдумы Вячеслав Володин, выступая на XXI Всемирном русском народном соборе 1 ноября 2017 года. Приближающийся столетний юбилей Великой Октябрьской Социалистической Революции требовал от начальства очередной порции духоподъемного импровизаторства, призванного сплотить общество перед всеми вызовами и угрозами, вставшими актуальными именно из-за пренебрежения научной стороной вопроса, из-за невежественного отрицания давно известных истин.
   Особой новизной мысли докладчика не отличались, — «Семья, вера, сплоченность, родина. И конечно — справедливость, недостаток которой может вносить в общество раскол, создавать почву для деятельности революционных маргиналов и, в конечном счете, разрушать, казалось бы, незыблемые устои государственности».
    Призывы к справедливости, звучали во все времена, возможно даже тогда, когда не было письменности, а под справедливостью понималось равенство в дележе лакомых кусочков свежедобытого мамонта. Кто же мешает её раз и навсегда установить? Может быть, тогда  и «революционные маргиналы» остались бы не при делах?
   Приведу скупые строки из Википедии.  «[Справедливость] …В экономической науке — требование равенства граждан в распределении ограниченного ресурса. Отсутствие должного соответствия между этими сущностями оценивается как несправедливость».
    Вот так. Справедливость требует равенства. Можно сказать и так – равенство есть мера справедливости. Постойте, кто-то воскликнет, а как же распределение по труду? А как же общество будет выделять наиболее достойных, добродетельных, порядочных граждан, если не воздавая им по их заслугам? Не предоставляя им привилегий, льгот, кортежей, элитного жилья, охотничьих угодий, жалованья в размере бюджета небольшого поселка? Как люди будут отличать важных господ от второстепенных, если всем поровну? Это же получится уравниловка, которая, как нам убедительно разъясняли наши мудрые партийные руководители, есть вселенское зло, ведущее прямиком к застою, очередям и дефицитам!
   Напрашивается неутешительный вывод. Понятие справедливости в речах номенклатурных авторитетов есть не более чем средство создания идейного благовония, не несущее никакой конкретики, вроде ритуальных пламенных обещаний светлого будущего в нашем недавнем прошлом. Если бы это было не так, то решить вопрос справедливости можно было бы за считанные годы. Никаких капиталовложений, никакой «материальной базы» справедливости не требуется. Равенство в труде, равенство в плате, равенство жилищных условий, отсутствие привилегий, льгот, социального деления – много ли для этого нужно?
    Источник всех сегодняшних проблем заключается в извлеченной из исторического хлама институте «священной и неприкосновенной частной собственности». Частная собственность – лучшее средство разделения людей, оскотинивания общественных отношений, разрушения высокотехнологичного производства, утраты всяких этических ориентиров. Если каждому дозволительно преследовать свой частный, шкурнический интерес, используя других людей как средство достижения эгоистичных целей, то никакими благонравными проповедями делу уже не поможешь. Если можно паразитировать на труде человека, покупать его руки, голову как живой товар, то о каких «ценностях» можно вести речь? Можно ли принимать всерьез слова о семейных ценностях, если семья поставлена в условия выживания и зачастую распадается из-за невозможности иметь работу, жилье, отсутствия средств на содержание детей? Прежде чем вещать о семье, государство должно взять на себя всё жилищное строительство и коммунальное хозяйство, обеспечить бесплатным жильем по единым нормам каждую семью, предоставить бесплатные коммунальные услуги, электроэнергию, связь, образование, медицину, обеспечение детства, дать возможность выбора каждому человеку места работы по его способностям и возможностям. Что не так? Несвойственные государству функции, говорите? Каждый сам кузнец своего счастья? Тогда к чему слова о «сплоченности»? Не та ли эта «сплоченность», которая «объединяет» собаку с блохами, кишечник с глистами, а воров с потерпевшими?
    Может быть спасительная «вера» объединит сытых и голодных, православных и мусульман, атеистов и священнослужителей? Более чем сомнительно. Призывать в союзники «веру» в многонациональной и многоконфессиональной стране с глубокими атеистическими традициями – путь к окончательному, гибельному разобщению, но не к единству. К тому же, по Конституции Россия светское государство и религия есть частное дело его граждан, к которому государство не должно иметь никакого отношения.
    Как можно наполнить реальным содержание понятие единства, сплоченности, солидарности, справедливости? Средство выписано Великим Октябрем – уничтожение института т. н. «частной собственности» с последующим интегрированием всей экономики в единый плановый народнохозяйственный комплекс, превращение всего общества, говоря словами В. И. Ленина, в «одну контору и одну фабрику с равенством труда и равенством платы». Превращение всех граждан в собственников одной огромной многоотраслевой корпорации и одновременно в её работников. Бытие определяет сознание. Технологическое единство производственного процесса самым естественным образом будет порождать соответствующее общественное сознание, в котором не будет места вражде, зависти, спеси, ненависти, насилию и лжи. А оранжевые, красные, белые и прочие «революционные маргиналы» станут обычными инженерами, рабочими, врачами, учителями, будут трудиться и растить детей, жить полнокровной, насыщенной жизнью на радость себе и на пользу нашей Великой Родине.

Два валета и вот это…
sergemetik
В осмыслении постперестроечных политико-экономических раскладов невольно напрашивается аналогия с картами, со всей сопутствующей им гаммой страстей человеческих, бушующих вокруг иллюзии непременного везения, удачи, которая, наконец-то, вознаградит азартного игрока за все понесенные потери. Действительно, либерально-рыночный жаргон не чужд таких определений как «биржевые игроки», «инвестиционные риски», «венчурные предприятия» и прочих, будто бы заимствованных из сленга картежников, гадающих над вероятностями и возможностями случайных событий, полностью мотивированных личной выгодой и эгоистичным интересом, как в соответствии с либеральной догмой, и положено действовать «субъекту рыночной экономики». Но удача постольку и бывает удачей, поскольку для другого игрока оборачивается неудачей. Конец иллюзиям зачастую кладет открывание прикупа, после чего «субъект» рыночных, простите, картежных отношений, с сокрушенным видом человека, обманутого в своих самых скромных ожиданиях, под фальшивое сочувствие остальной компании и поминает горестно валетов, пришедших вместо спасительных королей и тузов.

Люди здравомыслящие обычно не желают играть в азартные игры и, тем более, наугад открывать какой-то там прикуп. Ответственному человеку в жизненно важных вопросах требуется определенность, а не вера в слепую фортуну. И всё же, «прикуп» «рыночных отношений» был навязан советскому народу свихнувшийся партийной бюрократией обманом, против его воли, против его объективных интересов, в ущерб самой экономической целесообразности. Этому постыдному деянию предшествовала шумная, развязная информационно-пропагандистская кампания самого низкого пошиба, направляемая из высоких партийных кабинетов. Людям предлагалось усомниться в самой возможности рационального устройства экономики на плановых началах. В качестве спасительного рецепта выдвигалась «концепция» «рыночного саморегулирования», т. е. таких отношений, в которых каждый, преследуя свой корыстный, эгоистичный интерес, станет действовать к всеобщему благу намного эффективнее, нежели деятельность его была бы прямо направляема внешним координирующим центром.

Подобные наивности не заслуживали бы и критического междометия, если бы они не были положены в основу т. н. «рыночных реформ», не привели бы к уничтожению великой цивилизации, разрушению промышленности, науки, культуры, обороны, не завели бы излишне доверчивых советских людей в беспросветный исторический тупик.

Касательно «валетов», а также их непостижимой способности водружаться на социально значимые посты, то я никого персонально не имею в виду. Это тема отдельного большого разговора о парадоксе «элит», о закономерностях отрицательной кадровой селекции в условиях неравенства и социальной привилегированности. И ни в коем случае я не хочу быть понятым так, что проблема «элитарности» - сугубо российская. В буржуазном мире «цивилизованных» стран с многовековыми «демократическими традициями» дело обстоит еще хуже. Избирательные технологии и средства манипулирования «массами» там отточены до совершенства. Политические лидеры в части способностей создания сценических образов вполне могут быть сравнимы с прославленными лауреатами премии «Оскар». Российское общество пока еще спасает огромная инерция советского образа жизни, с его врожденной нетерпимостью к несправедливости и несвободе.

Предметом данной статьи будет разбор тех фундаментальных исходных посылов, которые были неосмотрительно приняты на веру советскими людьми и которым мы и обязаны сегодняшним катастрофическим положением страны и общества. Так, что, разговор будет про «это». 

Капиталистическим «кризисом перепроизводства» советского обывателя, измордованного и униженного рукотворными «дефицитами» и очередями, было не напугать. Замкнутому в своем мирке, обставленному мебельными стенками с чайными сервизами, книжными стеллажами с «дефицитными» собраниями, с мыслями о даче, мечтой об автомобиле, ему всегда чего-то не хватало. Нет, обыватель не голодал, не жил под забором, не лазил по помойкам, имел работу и социальную защищенность, казавшуюся само собой разумеющейся. Всего-то хотел жить лучше своего соседа, своих друзей, наслаждаться своей успешностью, благополучием, имевшим зримое воплощение в  добытых всеми правдами и неправдами «дефицитных» вещах, обращающих жилье в «полную чашу». Это вполне согласовывалось с Программой Партии на всестороннее удовлетворение всё возрастающих потребностей советских людей. Эти потребности возрастали по-разному, сообразно «трудовому вкладу», должности, места жительства, приближенности к руководству и прочим капризным обстоятельствам, ранжирующих людей самым непредсказуемым образом.

Плановая экономика не оперирует с абстракциями меновой стоимости и финансовых показателей. Эта архаика купеческого двора нужна в социалистическом производстве не более чем паровозный гудок на самолете. Только физические величины -  тонны, метры, штуки, мегаватты и прочие материальные осязаемости имеют смысл в деятельности человека разумного. В социалистической экономике, называемой еще «нетоварной», отсутствуют сами товарно-денежные отношения, отсутствует обмен «эквивалентами», как основа наживы и шкурного «интереса», отсутствует труд по найму, как унизительная форма купля-продажа рабочей силы.  Измерение себестоимости производится естественной физической мерой – рабочим временем. Все трудоспособные члены общества равно заняты в производстве материальных и культурных благ, все равно получают, все равно обеспечено живут, прекрасно обходясь без взаимной борьбы за свою пайку средств к существованию.

Отринув научное понимание политэкономических факторов, разрушив плановую экономику, поверив на слово номенклатурным «рыночным» шарлатанам, с чем же мы остались? С надеждой и верой в то, что нам непременно повезет. Отныне будущее не созидается целенаправленно, а образуется стихийно, согласно капризам непостижимой «конъюнктуры», воле провидения или вельможному озарению, посетившего очередного валета на троне.

Едва ли не главным аргументом в пользу «новых методов хозяйствования, как партийные дегенераты стыдливо именовали капитализм, было понятное обывателю обращение к теме «дефицита». Причем вне всякой логики, проблема отсутствия в магазинах трехсот сортов колбасы выдавалась за врожденный порок плановой экономики. Будь у обывателя хоть искорка критичности в голове, он мог бы спросить – как же так? Экономика плановая, а результат непредсказуемый? Ведь нельзя же допустить, что органы планирования сознательно занижают плановые задания с целью создания дефицита? Кажется, чего проще, потребности общества в продуктах питания, предметах ширпотреба известны, возможности промышленности, ресурсные ограничения также не тайна за семью печатями. Почему бы не взять и не запланировать производство необходимых продуктов и товаров народного потребления в требуемом количестве и ассортименте?

Мощный народнохозяйственный комплекс Советского Союза вполне был способен в кратчайшие сроки завалить все прилавки магазинов добротной отечественной продукцией, будь на то политическая воля руководства страны. Но эта воля была скована во-первых, отсутствием желания брать на себя хоть какую-то ответственность;
во-вторых, придуманными номенклатурными «вождями» «законами социализма», в которых реальная жизнь грубо прогибалась насаждаемыми сверху политэкономическими химерами, вроде «оплаты по труду», «социалистических товарно-денежными отношений», «материальной заинтересованности» и прочими дурно пахнущими, чужеродными социализму элементами капиталистического хозяйственного уклада;
в-третьих, крайне низким уровнем компетентности и порядочности партийной знати, никак не желавшей снижать уровень социальной дифференциации, жертвуя тем самым, своим, завоеванным в карьерной борьбе статусом. Самым парадоксальным образом профессиональные революционеры, пламенные борцы за равенство, за справедливость в исторически ничтожный срок выродились в классическое привилегированное сословие, отличавшееся от дворянского лишь запредельным ханжеством и прекрасным владением изощренной псевдокоммунистической риторикой.

В советском обществе пересеклись два разнонаправленных процесса. Объективный процесс технологического усложнения производства, требующий плотной интеграции всего народного хозяйства в единое целое, столкнулся с углубляющейся дегенерацией и разложением управленческой «элиты», которая неспособна была организовать планирование и производство в соответствии с требованиями времени. Перед политбюровскими дегенератами, как и перед всякой «элитой» на первом месте стоял вопрос самосохранения, соединения собственной некомпетентности и власти. Это можно было сделать лишь путем снятия с себя ответственности за экономическую деятельность, разделив функции государства и производства. Под это дело была придуман удобный предлог – отказ от «несвойственных государству функций», позволявший восседать в сановных кабинетах любому невежде и проходимцу, достаточно владеющему техникой аппаратных игр и кадровых интриг.

В судорожных попытках самосохранения, отводя удар от себя, советская партийная бюрократия обвинила во всех бедах социалистическую плановую экономику, стыдливо именуемую «системой», которая, якобы, «не подлежит реформированию» и допустила при этом две чудовищные, преступные ошибки.

Первая ошибка была этического рода. Горбачев и его «ученые» холуи посчитали человека скотом, нуждающимся в кнуте и прянике для стимулирования его трудовой деятельности, тем самым отказав тому в разумности.

Вторая фундаментальная ошибка – экономическая. В своей классовой слепоте партийной  номенклатурой было отвергнуто очевидное – преимущество солидарности перед  конкуренцией. Важнейший видоопределяющий признак человека разумного, благодаря которому он и смог выделится из животной среды, был провозглашен «неэффективным», «устаревшим», не позволяющим всё спланировать и учесть.

В совокупности эти ошибки определили выбор принципиально ложного курса на расчленение государства, на дезинтеграцию единого планового народнохозяйственного комплекса, на углубление социальной стратификации, вызвав самые катастрофические последствия для страны и народа. Т. н. «новые методы хозяйствования», основанные, якобы, на «рыночной конкуренции», по расчетам политбюровских «стратегов», должны были привести к наполнению полок магазинов, ликвидации пресловутого «дефицита» и очередей. Расписываясь в своем управленческом бессилии, в своей профессиональной непригодности, горбачевские «экономисты» подвергли советский народ невиданному в истории эксперименту по возврату с более высокой ступени общественного развития на более низкую. Однако ожидаемого результата «реформы» не принесли. Даже «полные» прилавки и отсутствие очередей – не заслуга «реформаторов». Это заслуга горбачевцев, создавших «дефициты» и очереди в попытках «материального стимулирования» производства. В сравнении с порожденным перестроечным маразмом катастрофой на потребительском рынке, прилавки любой, самой отсталой страны выглядели бы эталоном благополучия. За двадцать пять лет «реформ» производство не только не выросло, но и по многим показателям откатилось назад на десятки лет. Импортное «изобилие» в магазинах – наглядное свидетельство этого провала.

Тем не менее, товарное «наполнение» потребительского рынка в сознании обывателя связывается именно с «экономическими реформами», которые, при всех своих издержках выглядят не как шаг в могилу, а совсем напротив – движением в верном направлении. Ну что взять с обывателя. Многие авторитетные публицисты, «ученые», «экономисты» также  принимают такой вывод и видят выход в продолжении рыночного кретинизма, разнясь лишь в вопросах вмешательства государства в экономику, уровне социальной защищенности населения и предлагая в качестве примера для подражания политико-экономические модели от фашистско-либерального пиночетовского капитализма до скандинавской модели «социализма». Сказываются особенности конкретного мышления, ведущего сравнение «рыночной» экономики не с настоящей социалистической плановой экономикой, которой в мире нигде еще не было, а с её практической реализацией в СССР, усугубленном некритичным восприятием доводов в пользу «конкуренции», частной собственности, «демократии», «свободы», «прав человека» и прочих буржуазных пропагандистских уловок. А всего-то следовало задать вопрос, а почему? Почему государственный управленец должен непременно уступать частному предпринимателю? Почему, некомпетентный руководитель занимается делом в котором не разбирается, которое ему неинтересно, но от которого его даже бензопилой не оторвать? Почему его вопросы личного благополучия, семейные и клановые интересы занимают больше, чем намного более важная и масштабная задача служения людям? Почему для него имеет значение квартира, зарплата, внешняя атрибутика «успешности», «важности»? Готов ли он работать министром «за еду» и комнату в общежитии? Неужели из сотни миллионов никто не готов на такое подвижничество? Может быть, в привилегированности  руководящих видов деятельности всё дело? Может, социальному неравенству мы обязаны всеми проблемами как советского, так и современного общества?    

Определенный колорит мертвым идеям придают попытки расписать неприглядную постперестроечную реальность мазками дореволюционного лубка, возрождением неких «традиционных» русских «ценностей», имперской «державности», малиновозвонной златоглавости, ритуальности, обрядности и ряженности, ничего иного, кроме чувства брезгливости не вызывающих. Вместо почитания своих истинных героев – борцов за советскую власть, за светлое будущее всего человечества,  номенклатурные «идеологи» вытаскивают с исторической помойки таких персоналий, которых постыдились бы даже буржуазные демократы, в ходе революций ликвидировавшие аристократию, сословное неравенство, дворянские титулы и звания. Косвенно это свидетельствует об особенностях номенклатурного мировосприятия, о попытках партийной бюрократии дистанцироваться от своего советского прошлого, но по неопытности «перегибающей палку», ставшей в своей политической ориентации правее самых правых европейских консерваторов. Хотя никакой настоящий «консерватор» или «либерал» не потерпел бы расчленения своей собственной страны ни под каким предлогом. Никакой настоящий «рыночник» не отказался бы от всеми узнаваемой и общепризнанной государственной символики и форм государственной власти, как товарного бренда, в пользу придуманных «флагов», «гербов», «дум», «президентов», «спикеров», «сенаторов» и прочих «омбудсменов». Зуд переименования и социального прожектерства обнажает субъективный фактор самоутверждения заурядностей в сломе эпох, желание маленького человека оставить свой след в исторических событиях, синдром Герострата, если угодно.

Привилегированность ведет к вырождению власти, губительному для страны и общества. Такая власть уже не способна к выявлению внутренних противоречий господствующего способа производства, не способна мыслить политэкономическими категориями. Она питается представлениями о жизни двухвековой давности, теряет с огромным трудом и лишениями добытые знания, утрачивает элементарные этические ориентиры в пространстве Добра и Зла. Сон разума рождает чудовищ…

Футуристика на костылях здравого смысла
sergemetik

Известный публицист и футуролог Максим Калашников с завидным постоянством публикующий статьи в своем блоге и на Форуме.мск, недавно порадовал читателей очередным своим сочинением, озаглавленным «Перед второй Перестройкой»

Отдадим должное молодому литератору. У него ясный и образный язык, агрессивная, атакующая манера изложения, полное понимание гибельности для России, навязанной ей политбюровскими дегенератами либеральной парадигмы развития. В то же время, работы Калашникова полны внутренних противоречий и недоговоренностей, в них остро не хватает политической экономии, научного взгляда на очевидные проблемы, как вчерашнего Союза, так и сегодняшней России. Его апеллирование к «здравому смыслу» болезненно напомнило мне нахрапистую демагогию перестроечных писак, бесстыже охмурявших советских людей своими «авансами и долгами». Нет в науке такого аргумента – «здравый смысл»! В демагогии есть, а в науке - нет. Понятны обращения к т. н. «здравому смыслу» со стороны «охранителей», направляющих свою риторику на живописание идиллических картинок дореволюционного прошлого, на консервацию архаичных общественных отношений в интересах номенклатурных господ, но для футуролога столь легкомысленное отношение к аргументации непростительно.

Обратимся к упомянутой статье.

Что пугающе схоже между двумя периодами? И в СССР 1985-го, и в РФ 2016-го в экономике царит идеологический маразм. В Союзе – ортодоксально-коммунистический, не позволявший действовать по канонам здравого смысла и ведший к гигантским потерям ресурсов, к застою в повышении производительности труда, к замедлению темпов научно-технического прогресса.

Итак, виновником застоя и прочих бед советского общества оказался «ортодоксально-коммунистический идеологический маразм», тормозивший и препятствующий всему на свете. Насчет «маразма» возражений нет, неприятие и удивление вызывает его определение как «ортодоксально-коммунистического». Разве в Советском Союзе был коммунизм? Как же я в своё время мог его просмотреть? И что значит прилагательное «ортодоксальный» в отношении общественно-экономической формации? Коммунизм может быть или научным, или никаким. «Ортодоксальность» есть атрибутика веры, но не науки. Мы же не говорим - ортодоксальный химик или математик, хотя вполне можем сказать ортодоксальный христианин или иудей.

Ладно, отдадим дань молодости и полемическому задору тов. Калашникова, не будем придираться по мелочам. Спросим его о более сущностных вещах и зададим два простых вопроса.

Первый. Что экономически выгоднее – солидарность или конкуренция? Это взаимоисключающие понятия, здесь ответ должен быть однозначным, без всяких уловок, вроде «с одной стороны, с другой стороны…».

Второй. Что справедливее и человечнее – равенство или неравенство людей? Кстати говоря, этот вопрос этическое отражение первого, поскольку в условиях конкуренции никакого равенства быть не может по определению.

Как бы ответил тов. Калашников на эти вопросы, актуальность которых в течении веков и тысячелетий неуклонно возрастает, а политика их игнорирования заводит человечество в гибельный тупик? Марксизм не только дает ответ на эти вопросы, он доказательно вскрывает противоречия капиталистического способа производства, показывает научно обоснованный путь их разрешения, радикально расходящийся и со «здравым смыслом» и с обывательской «логикой». Замечу, что под равенством в марксизме понимается не механистическое уравнивание, а воплощение принципа – от каждого по способностям, каждому по потребностям. В области производства – это равная возможность раскрытия всех своих талантов и способностей на благо общества, в области потребления – равное удовлетворение потребностей физически разных людей. При социализме, как первой фазе коммунистического общества, в тех случаях, когда воплощение полных коммунистических отношений еще невозможно, действует более грубое уравнивание – равенство в труде и равенство в плате. Причем, все жизненно важные потребности уже при социализме удовлетворяются по потребности, бесплатно из общественных фондов – жильё по единым нормам, коммунальные услуги, образование, медицина и т. п. На долю равной платы приходится незначительная часть общих расходов; это не средство к существованию, скорее, «мелочь на карманные расходы», не представляющая особого политэкономического интереса.

Было ли подобное «ортодоксальное» понимание марксизма у советских «вождей»? Нет, не было. Действительно научный социализм входил бы в непримиримое противоречие со всем образом жизни партийной «элиты», ударял бы по карьерным «завоеваниям» номенклатурных дегенератов, лишал бы их сладости ощущения своего превосходства,  «успешности» по отношению к «массам». Не удивительно поэтому, что рецепты реформирования советской экономики, время от времени вытаскиваемые из партийных голов, уводили всё дальше от социализма, в сторону увеличения роли товарно-денежных отношений, углубления социального неравенства, поисков «передовых методов хозяйствования», якобы «раскрепощающих» инициативу и предприимчивость работников. Удивительно другое – то, что, несмотря на провальные последствия этих «реформ», начиная с косыгинской, находятся простаки, которые истово веруют в их правильность и необходимость, поскольку-де, как пишет футуролог:

«СССР в 1985-м оказывался бессильным удовлетворить элементарные нужды своих граждан, мы жили в условиях тотального дефицита и очередей».

Наделение субъектностью государства? СССР был "бессилен"? Бессильным может быть только руководство, т. е. люди, стоящие во главе государства, но никак не само государство. Этих людей народ не назначал, не выбирал. В условиях социального неравенства, привилегированности, кастовости, власть неизбежно дегенерирует, разлагается, что и сказывается на качестве управления. Для такого "руководства" личный интерес становится выше государственного, а вся деятельность сводится к самосохранению, расширению "завоеванных" привилегий и карьерным интригам.

«Дефициты» и очереди были закономерным следствием внедрения элементов капиталистических товарно-денежных отношений в социалистическую плановую экономику. Сегодня некоторым представляется очевидным, не требующим доказательств фактом, то, что насыщение потребительского рынка, витринное изобилие, автомобили в каждом дворе есть зримые плоды «реформ», следствие активизации материального интереса, насаждения рыночных отношений, не без издержек, конечно, но в целом движением в правильном направлении. Это не так. Истинная «заслуга» в создании иллюзии «успешности» либеральных «реформ» принадлежит советской партийной бюрократии, умудрившейся настолько дискредитировать социализм, что в сравнении с его номенклатурным воплощением, любая вселенская катастрофа будет казаться великим достижением, оправдывающим все понесенные жертвы.

Виной тому конкретность мышления, исходящего из «здравого смысла» и не способного подняться выше утилитарно-рассудочных представлений о должном. Тотальным провалом и колоссальным историческим регрессом эти «реформы» будут выглядеть, если сравнивать их не с номенклатурным убожеством «развитого социализма», а с действительно научным социализмом ленинского типа, позволившим бы получить неизмеримо более весомый результат со значительно меньшими издержками.

Такой взгляд ломает все представления о наших «реформах», как о тяжелой, но объективно необходимой для общества меры, а сами «реформаторы» предстают корыстно мотивированными, недалекими и наивными плутами, всерьез воспринявшими примитивную пропаганду враждебного класса.

Реформы в советском обществе действительно было настоятельно необходимы, но проводить их следовало в диаметрально противоположном направлении – в сторону ликвидации всяких «рыночных» атавизмов, всех форм неравенства, предельно плотно, бесшовно» интегрируя всю экономику страны в единое целое, в один огромный плановый нетоварный народнохозяйственный комплекс с равенством труда и равенством платы. Слабая сторона Калашникова, как, впрочем, и всех порядочных людей – излишняя доверчивость, некритичное восприятие интеллигентской парадоксальной «логики», прекрасно отвергающей и ниспровергающей, но не способной породить Истину. Он счел убедительными доводы политических проходимцев о «вреде уравниловки», о «пользе» конкуренции, о необходимости «материального стимулирования» и прочие «откровения», которые всерьез не воспринимались учеными-экономистами уже более века тому назад.

Калашникову недостает политэкономических знаний, без которых его работы будут того же рода – ниспровергающие, но не приближающие к Истине. Для овладения марксизмом совсем не обязательно штудировать десятки томов основоположником, делая на полях пометки карандашом. Достаточно уяснить себе, что солидарность людей, координация их действий, планирование работы в интересах всего общества экономически выгоднее конкуренции и взаимной вражды. Что человек есть высшая ценность и цель общественного развития. Что все блага современной цивилизации, все изобилие нужных и полезных вещей вокруг нас – результат труда и разума человека, а не «рынка», не «капитала», не «инвестиций», не алчности и не корысти. Все эти уродливые обстоятельства – исторический хлам, постыдные реликты минувших эпох, в которых человек рассматривался лишь как средство наживы, в которых господствовал шкурный интерес воров, изощренно маскируемый «свободами», «правами человека», «равными возможностями» и «частной инициативой». Ничего из этого барахла в будущее тащить с собой не следует.

12 августа 2016 г.


Децентрализация или распределение управления?
sergemetik
 Недавний опрос, проведенный Левада-центром, показал рост популярности идей плановой экономики в общественном сознании. Причем, следует заметить, подавляющее большинство российских граждан под плановой экономикой понимают практику организации производства в Советском Союзе, со всеми её извращениями и нелепостями. Можно не сомневаться, что если бы у людей имелось четкое представление о действительно плановой социалистической нетоварной экономике, то процент предпочтения был бы намного выше.

 Сегодня нет недостатка в публикациях на тему «нового социализма», размышлений о причинах поражения плановой системы хозяйствования, о путях построения экономики, лишенной пороков, как капиталистического производства, так и несостоявшегося партийно-бюрократического «социализма» советского типа. Кто-то никак не может отказаться от химер построения «правильного» капитализма, основанного на отечественном производстве и копирующим всякие «чудеса» по эффектному проводу пешки в ферзи - японское, сингапурское, германское, чтобы избежать чрезмерных усилий мысли по выстраиванию самостоятельного проекта. Сказывается затянувшееся похмелье от горбачевских перестроечных новаций. Кому-то ближе фантазии на темы собственности трудовых коллективов, «самоуправлений», «справедливого» дележа прибыли вплоть до «рабочего социализма», в попытках совмещения «плюсов» рыночной и плановой экономик.

  Если вести речь о плановой экономике, то следует понимать, что это, прежде всего,  экономика, в которой отсутствуют товарно-денежные отношения и всякие паразитические финансовые структуры. Практически плановая экономика воплощена в едином народнохозяйственном комплексе, не имеющем никаких «костылей» в виде частнопредпринимательских секторов – кустарей, артелей, кооперативов, торговых лавочек, мастерских и прочих рудиментов рыночной архаики. Не потому, что их «запретят», нет, просто ни один частник не сможет на равных конкурировать с мощным общественным сектором.

 Вот это важнейшее теоретическое основание, базис социализма – единый производственный процесс, не деленный по локальным частным «интересам», не допускающий никакой возможности корыстной мотивации труда, никаких элементов торговли своей рабочей силой, от кого бы это не исходило. В такой системе труд становится непосредственно общественным, не принадлежащий никому индивидуально. Тем самым разрешается противоречие между общественным характером современного производства и частной формой присвоения и распоряжения произведенным продуктом. Все равно трудятся, все равно получают, все равно обеспечено живут. Никаких «зарплат», «прибылей», «премий», касс и бухгалтерий по месту работы в социалистической плановой экономике нет и быть не может. Себестоимость оценивается своей естественной мерой – затратами рабочего времени. Таким образом, все расчетные величины обретают свою натуральную форму, становятся осязаемыми и определенными, позволяющими свести баланс общественных потребностей, ресурсных и производственных возможностей. В подобном объединенном производстве отсутствуют отношения обмена, как отсутствует они на любом производстве. Почему-то никого не удивляет тот факт, что ни на одной фабрике цеха не торгуют между собой, не обмениваются деталями и заготовками. Но когда подобной фабрикой предлагается сделать всю страну, раздаются протестующие голоса – планом всего нельзя предусмотреть! У человека теряется стимул к труду! Равенство в нищете! Причем, громче всего голосят за «материальный интерес» трудящихся те, кто и отвертки ни разу в руках не держал.

  Сравнение научного проекта социалистической экономики с советской моделью «развитого социализма» показывает, насколько далеким от воплощения принципов социалистического производства было его партийно-номенклатурное исполнение. И что удивительно, вся эта невежественная самодеятельность преподносилась как следование марксистско-ленинской политэкономии! В эпоху горбачевщины, издержки подобной социальной кустарщины возлагались на «ошибки» основоположников, на «непонимание» ими «природы человека», на изменившиеся «исторические условия», на всё что угодно, только не на скудоумие партийной бюрократии, не на её некомпетентность, своекорыстие и обывательскую ограниченность.

  Главными объектами атаки перестроечных «академических» демагогов были выбраны принцип равенства и якобы чрезмерная централизация управления. «Уравниловка» ограничивала аппетиты номенклатурных мародеров, мешала в полной мере активизировать свои хватательные рефлексы в деле грабежа собственного народа, а «излишняя» централизация была препятствием для приложения тех же рефлексов «на местах» региональными партийными баронами. Нахрапистые перестроечные демагоги по рецептам западных «советников», требовали расчленения всего и вся – экономики, государства, армии, общества. Безответственные наивности, непростительные на государственном уровне руководства, смогли проложить путь к принятию важнейших решений, лечь в основу стратегии экономических и политических трансформаций в стране. Каким же несмышленышем надо было быть, чтобы всерьез уверовать в то, что наши империалистические «партнеры» спят и видят, как увеличить могущество Советского Союза путем проведения «рыночных реформ» и приобщения его к «демократии»?

  «Экономические» шарлатаны применяли недопустимый в науке прием, подменяя вскрытие сути явлений иллюстрацией их проявлений. Например, на полном серьезе утверждалось, что чем крупнее страна, тем хуже она управляется. В качестве «доказательств» приводились примеры небольших европейских государств – Бельгии, Голландии, Люксембурга, разумеется, Швейцарии. Ну, кто же не захочет жить как в Европе! Публиковались даже карты со схемами расчленения Советского Союза на несколько десятков «швейцарий». Нужно ли доказывать запредельную наивность подобных «теоретиков»? Тем не менее, измученные горбачевскими новациями, очередями, «дефицитами» советские люди благожелательно воспринимали любую глупость, которая только бы давала какую-нибудь надежду на избавление от очередей, «дефицитов» и пустых прилавков в магазинах.

  Вроде бы уже самой жизнью, всей исторической практикой человечества  доказано, что соединение усилий выгоднее их противопоставлений, что люди организованные достигнут более высоких результатов, чем тоже количество людей, действующих разрозненно, что союз государств экономически всегда выгоднее, чем их взаимная вражда и конкуренция. И сегодня можно только поражаться той степени инфантильности, преступного невежества и самодурства заурядных людишек, немыслимым капризом истории вознесенных к вершинам государственной власти в Советском Союзе. Неспособные организовать эффективную работу единого народнохозяйственного комплекса, нежелающие в этом признаться, они переложили свою вину на «систему», обвинили плановую экономику во всех проблемах, порожденных своей некомпетентностью, своекорыстием и убогим мировоззренческим кругозором.

  Но, может быть, не всё было брехней? Может какое-то зерно здравого смысла в разговорах о «децентрализации»,  о сложности организации работы миллионов людей в едином производственном процессе, согласования многомиллионной номенклатуры взаимных поставок, оптимизации производственных связей, всё же было? Может быть, эти перестроечные авторитеты - «академики», «профессора», «узники совести», «народные избранники», балерины, скрипачи, юмористы и пародисты, выбраны историей носителями Высшей Истины, знатоками Политэкономии, сменив в этом качестве «устаревших» Марксов и Лениных?

 Обратимся к принципам организации сложного производства, которые едины, как для капитализма, так и для социализма. Технологии «укрощения» сложностей рукотворных систем хорошо известны. Это разделение труда и распределение исполнительных функций по уровням компетентности. Рассмотрим, к примеру, такую сложную задачу, как проектирование современного аэробуса. Очевидно, что никакие «рыночные механизмы» в этом деле не требуются. Очевидно и то, что в одиночку, никакой талантливый конструктор даже в течении всей своей жизни с этой задачей не справится.  Остается одно – организовать совместную работу сотен и тысяч специалистов таким образом, чтобы проект был завершен в практически приемлемые сроки. Каждая группа разработчиков получает свою часть проекта, которая, в свою очередь разделяется между профильными специалистами. У каждого имеются какие-то входные условия, исходя из которых, следует получить требуемый результат. Проектировщику, занятого разработкой шасси совершенно необязательно знать тонкости работы навигационной системы или эргономику кресел пилотов – это дело других специалистов. Он же ограничен уровнем своей компетентности – заданием массогабаритных характеристик, статических и динамических нагрузок, параметрами электропривода, присоединительных размеров и т. п. Никому и в голову не придет воскликнуть – разработка такой сложной системы требует «децентрализации» управления проектом!

  В управлении плановым народным хозяйством также не требуется никакой «децентрализации», требуется лишь распределение управления, никоим образом не связанное с институтом т. н. «частной собственности». Не требуется и супермощных компьютеров для обработки огромного количества информации, 99,99% которой вообще скрыто от верхнего уровня принятия решений, как не представляющая никакого интереса ненужная детализация. Каждый программист имеет дело с задачей уменьшения сложности программы путем её разделения на функциональные блоки, могущие включать в себя и аппаратную часть. Эти программно-аппаратные модули функционально закончены; в них инкапсулированы наборы данных, методы их обработка и свойства – отклики на внешние события. Такой модуль может включать в себя другие модули, «видимые» только в «своем» модуле и «невидимые» на верхних уровнях. Вложений может быть сколь угодно много - вполне достаточно для исчерпывающей формализации управления всем народным хозяйством страны и даже всей планеты.

  Базовым элементом такой системы, используя терминологию программистов, может быть объект (модуль), несущий всю информацию о каждом гражданине страны, работающим или неработающим. Это необходимо для максимального учета всех потенциальных возможностей, способностей, талантов каждого человека, причем такой мониторинг следует вести с самого начала, с момента рождения человека и до его глубокой старости. Ни один талант не должен остаться незамеченным, невостребованным обществом. Производственная единица тоже может быть представлена в форме программно-аппаратного объекта, замыкающем всю локальную информацию и методы её обработки внутри себя. Для программы более высокого уровня важно «знать», что требуется на входе и что можно получить на выходе. Как это работает внутри программе «неинтересно».

  Например, такой минимальный производственный объект, как хлебопекарня. На входе  описание потребностей - количества муки, дрожжей, сахара, соли, электроэнергии, количества рабочих мест, квалификация работников, всего того, что требуется для получения на выходе хлебобулочной продукции в заданном количестве и нужной номенклатуры. Что тут сложного? Что здесь требует «экспериментирования», «доказательств», «исследований»? Заметим, что нас совершенно не интересуют технологические подробности процесса выпекания булочек – нам важно только, что подается на вход и что должно быть на выходе. Программно-аппаратная интеграция таких элементарных производственных «кирпичиков» в объект более высокого порядка позволит также избавиться от огромного количества информации, представляющей лишь местный интерес. Несмотря на то, что объект стал во много раз крупнее, количество входных и выходных данных увеличилось в меньшей пропорции, поскольку происходит частичные внутренние замыкание входящих и исходящих потоков продукции, а входные и выходные массивы однотипных данных просто суммируются.

 Никаких физических пределов подобной интеграции нет. Никакого «степенного» возрастания объемов вычислительных операций нет. В конечном итоге, в режиме реального времени можно управлять всей экономикой страны также просто, как автомобилем, ставя производственные задачи не в виде добычи стольких-то миллионов тонн нефти, угля, руды, зерна, а непосредственно в виде конечной продукции, ориентируясь напрямую на общественные потребности, а не на финансовые абстракции товарного оборота. Ведь, если ясна задача, то её исполнение в плановой экономике сводится всего лишь к оптимизации размещения производства, распределения трудовых ресурсов, минимизации транспортных издержек и прочих накладных расходов.

 Но как быть с непредвиденными ситуациями, которые никак не могут быть изначально предусмотрены? Стихийные бедствия, войны, появление новых технологий? Действительно ли то, что «планом нельзя всего предусмотреть»?

 Что предусматривает «рынок» в таких условиях? Вообще ничего. Единственной реакцией рынка будет мгновенный рост цен на предметы первой необходимости. Всю практическую работу придется выполнять специалистам совсем нерыночными средствами.

 Как-то еще в советские времена, слушая по «Голосу Америки» рассказ одного беглого инженера о его работе в США, обратил внимание на два обстоятельства. Беглец затронул болезненный для нашего производства вопрос снабжения, поведав о том, что любой электронный компонент, нужный для работы он получает не более чем через час после запроса. Запомнилось мне это потому, что в то время от меня как раз требовали заявку на поставку материалов и комплектующих для ремонта электронной аппаратуры на следующий год. Сидя в задумчивости над спецификациями, я прикидывал, что может выйти из строя, в каком числе, какая новая аппаратура в течении года может поступить и что в случае ремонта для неё может потребоваться. Оперативности снабжения американского коллеги мне оставалось только завидовать. Второе обстоятельство было не техническое. Меня поразил какой-то отрешенный, тусклый, лишенный и намека на торжество или чувство удовлетворенности голос предателя. В нем не было радости бытия, страсти творения, инженерной одержимости, свойственной советским электронщикам. Странно, подумалось мне – все возможности есть, только дерзай, конструируй, создавай, ведь это так интересно, так азартно, захватывающе, что обед или окончание рабочего дня воспринимаются как досадные помехи. Лишь много лет спустя, после внедрения «новых методов хозяйствования», после утверждения «реформаторами» принципов «экономической свободы», корыстной «заинтересованности», мне стала понятна унылость в голосе перебежчика. Каковы бы не были снабженческие и материальные преимущества в чужой стране, став наемным рабом, гнущим спину на хозяина, он лишился главного и самого важного в жизни – человечности в отношениях между людьми.

 Почему же в рыночной экономике вопрос оперативного снабжения, при наличии денег, решается просто, а в советском производстве были в этом деле серьезные проблемы? Ведь в плановой экономике по определению не может быть никаких «дефицитов», разве что их сознательно кто-нибудь не «запланирует». Действительно ли для оперативного обеспечения промышленности многомиллионной номенклатурой изделий нужен частный собственник, который, в отличие от государственного управленца был бы кровно заинтересован в поставке всего необходимого народному хозяйству страны?

 Социалистическая плановая экономика способна произвести всё, что производится при капитализме, причем с меньшими затратами труда и более высоким качеством продукции. Ни одно предприятие, ни одну фирму, объединенных сложными технологическими связями, социализм не отменяет и не упраздняет. Меняются только формы собственности, все станки и компьютеры остаются на своих местах. В том числе и те, которые обеспечивали «часовую доступность» комплектующих. Более того, система снабжения, объединенная в масштабах всей страны, сможет предложить на порядок более высокое качество удовлетворения производственных потребностей, причем, без малейшей «материальной заинтересованности». В такой экономике не будет «лишних» людей, не будет нищих, бездомных, не будет кичливой роскоши, сановной спеси, кортежей с мигалками, «дворцов для избранных», как не будет и трущоб для бесправных рабов, не будет продажи человеческого труда, не будет шкурнических отношений обмена в поисках частной выгоды.

  Советская система хозяйствования была в значительной степени инфицирована заразой чуждых социализму товарно-денежных отношений. При отсутствии рыночной конкуренции, предприятия-монополисты получали возможность получать прибыль, всячески снижая затраты и повышая цены под предлогом освоения новой продукции. Контроль государства над ценами в основном касался товаров массового спроса и продуктов питания. Образование цен на сырье, энергию,  промышленное оборудование осуществлялось по принципу – все затраты плюс плановая прибыль. Естественно, малосерийные изделия, товары ширпотреба были «невыгодны», поскольку не обеспечивали нужной прибыльности производителю. Так что, как это не парадоксально, все издержки советской экономической модели определялись именно капиталистическими, «рыночными» присадками в экономику, насаждаемыми горе-теоретиками в расчете на активизацию материального интереса у руководителей предприятий, которые много лет спустя стали называть «красными директорами».

 «Материальная заинтересованность» требовала экономической свободы, т. е. децентрализации управления, расчленения единого социалистического народнохозяйственного комплекса на «независимых» товаропроизводителей, которые приняли бы на себя не только все тяготы принятия управленческих решений, но и всю ответственность за их последствия. Тем самым, освободили бы партийно-государственную бюрократию от «несвойственных ей функций» по управлению экономикой страны, сводя всю рутинную работу по обеспечению общественных потребностей к «разруливанию финансовых потоков» и подковерным политическим интригам вокруг такого «свойственному» чиновничеству занятию.    

  Читателю судить – мешала ли такая «материальная заинтересованность» делу или помогала. В действительно социалистической плановой экономике нет такого показателя как прибыль. Предприятия производят лишь то, что запланировано, в строгом соответствии с техническим заданием, календарным планом, не имея никакой нужды прибегать ко всяким уловкам с целью повышения «зарплаты» «своим» работникам. Нелепость сочетания плановой экономики с финансовыми «рычагами» станет очевидной, если представить себе социалистическую экономику в виде одного огромного завода, в котором «цехами» являются все предприятия, организации, учреждения страны. Будет ли способствовать росту эффективности производства возможность этих «цехов» торговать своей продукцией, обменивать её, преследуя свою локальную выгоду? Разумеется, любые формы таких «рыночных отношений» собственник любого предприятия подавит в зародыше. Точно также и социалистический собственник в лице всего общества не потерпит никаких финансовых расчетов, никакой купли/продажи в своем народнохозяйственном комплексе.

  Единственный недостаток плановой экономики – высокая чувствительность к руководящей некомпетентности и произволу. Поэтому становится понятным требование равной платы для всех работников, что отвечает не только требованиям этики, но и обеспечивает условие доступности любой руководящей должности талантливым самородкам из народа. Если уж либеральным «теоретикам» так не нравится «уравниловка», то можно предложить такой вариант неравенства. Минимальная плата – власти, худшее жилье – власти, самая суровая ответственность - власти. Тогда можно будет надеяться, что минимальные зарплаты скоро сравняются с максимальными, аварийное жилье исчезнет полностью, а что такое коррупция и взятка людям будет известно лишь из книг, живописующих нравы эпохи несостоявшихся «рыночных» реформ.

Одна контора и одна фабрика
sergemetik
    Основоположников научного коммунизма часто упрекают в том, что они не оставили подробного проекта нового общества, что дав развернутую критику капиталистического способа производства, не разъяснили в деталях особенности коммунистического проекта, оставив неясности и двусмысленности, допускающие весьма вольную их трактовку. Или того хуже. Находятся «ученые», объясняющие неудачу, постигшую советскую модель социализма, «ошибками» марксистской теории, принципиальной невозможностью исправить «природу человека», естественностью неравенства и неизбежностью взаимной борьбы за выживание. К науке подобные дикости, разумеется, не имеют никакого отношения, и детальное разбирательство подобных доводов не только не продуктивно, но и постыдно. Осмотрительность, с которой классики подходили к конкретизации механизма социалистического производства, говорит о высоком уровне научной ответственности за каждое написанное слово, чему не грех поучиться и современным экономистам. 
  «Конечно, производство — это такая область, где мы имеем дело с осязательными фактами, и «рациональная фантазия» может предоставить здесь полету своей свободной души лишь ничтожный простор, так как опасность осрамиться слишком велика» - заметил Ф. Энгельс. Поэтому он очень осмотрителен во всем, что касается конкретики и излагает лишь самые общие принципы коммунистического способа производства:
    «Прежде всего, управление промышленностью и всеми отраслями производства
вообще будет изъято из рук отдельных, конкурирующих друг с другом индивидуумов. Вместо этого все отрасли производства будут находиться в ведении всего общества, т. е. будут вестись в общественных интересах, по общественному плану и при участии всех членов общества. Таким образом, этот новый общественный строй уничтожит конкуренцию и поставит на ее место ассоциацию. Так как ведение промышленности отдельными лицами имеет своим необходимым следствием частную собственность и так как конкуренция есть не что иное, как такой способ ведения промышленности, когда она управляется отдельными частными собственниками, то частная собственность неотделима от индивидуального ведения промышленности и от конкуренции. Следовательно, частная собственность должна быть также ликвидирована, а ее место заступит общее пользование всеми орудиями производства и распределение продуктов по общему соглашению, или так называемая общность имущества. Уничтожение частной собственности даже является самым кратким и наиболее обобщающим выражением того преобразования всего общественного строя, которое стало необходимым вследствие развития промышленности. Поэтому коммунисты вполне правильно выдвигают главным своим требованием уничтожение частной собственности».
   Даже трудно себе представить ту дерзновенность мысли, которая смогла осветить дорогу человечества в будущее, исходя из имевшихся весьма скупых и неочевидных предпосылок, вызревавших в производственных отношениях капитализма середины XIX века. Разумеется, осторожность Энгельса не подвела - в его словах ничего не устарело и более того, сегодня стало как никогда актуальным. Коротко суть нового способа производства можно выразить одним словом – солидарность. После упразднения института частной собственности вся экономика интегрируется в единый плановый народнохозяйственный комплекс, в «одну контору и одну фабрику с равенством труда и равенством платы», говоря словами В. И. Ленина. Эта задача сугубо практическая, требующая не столько революционной одержимости, сколько профессионализма, точного расчета, согласованности действий десятков и сотен тысяч специалистов, ученых, технологов высочайшего класса. Ленин прекрасно это понимал:
     «Коммунист, не доказавший своего умения объединять и скромно направлять работу специалистов, входя в суть дела, изучая его детально, такой коммунист часто вреден. Таких коммунистов у нас много, и я бы их отдал дюжинами за одного добросовестно изучающего свое дело и знающего буржуазного спеца».
     По сути дела проектирование социалистического народнохозяйственного комплекса качественно не отличается от разработки промышленного комбината. Отличия чисто количественные, связанные с размерами объекта и огромной номенклатурой выпускаемой продукции. К счастью, при помощи современных электронных средств обработки информации можно согласовать работу всей мировой экономики с любой степенью детализации, вплоть до учета индивидуальности каждого работника. К тому же, своим стихийным развитием капитализм уже создал мощную производственную базу и задача обобществления сводится лишь к планомерному и рациональному её использованию в интересах всего народа, а не кучки «собственников», озабоченных лишь размерами своей прибыли.
     Коммунизм можно рассматривать с двух сторон.
     Первая – политэкономическая. Это ликвидация института частной собственности и интегрирование всей экономики в одну огромную многоотраслевую корпорацию, внутри которой отсутствуют всякие товарно-денежные отношения, где царят законы физического мира – технологические процессы, наука, планирование, графики поставок, полный «учет и контроль», не оставляющий никакого места неопределенностям, конкурентной борьбе, «выгоде», «прибыли» и т. д.
    Именно этими обстоятельствами объясняются успехи молодого советского государства, сбросившего ярмо частной собственности и показавшего непревзойденные до сих пор темпы роста экономики. Но перестроечные «ученые» прохиндеи, вместо того чтобы вникнуть в секрет этого советского чуда, хором заголосили о японском, китайском, сингапурском, чилийском «чудесах», указуя перстами на «рынок», на усиление роли товарно-денежных отношений, на «демократию», всяческие «свободы», «права человека» и прочие глупости.
     Вторая – этическая. Это та система ценностей, которая позволяет человеку прилагать к себе определение «разумный». В такой шкале нравственных координат началом отсчета  является человек. В коммунистическом обществе именно человек является высшей ценностью, не имеющей меры в мире вещей. Человек сам есть мера всему сущему. Отсюда следует важнейший этический императив – равенство. Ведь если каждый человек есть высшая ценность, то значит, каждый человек равен другому человеку. Не может же одна «высшая ценность» быть «важнее» другой на основании цвета кожи, разреза глаз, наличия «собственности», талантов или способностей? Причем равенство не в смысле буржуазного, формального и лживого «равноправия» или «равных возможностей», а в реальном, экономическом отношении. Это значит, что ни у кого нет никаких частных средств производства, никакого капитала, никаких «денег», никаких прочих возможностей для осуществления классового господства, для подавления воли и свободы другого человека.
     Противоречит ли экономическая сторона общественных отношений при коммунизме этим фундаментальным этическим ценностям? Нет, не противоречит. Более того, именно в условиях равенства создаются самые благоприятные условия труда, самая здоровая атмосфера в коллективе, позволяющая каждому человеку раскрыть весь свой созидательный потенциал в работе на благо всего общества. Это и понятно. Социальная природа человека сформировалась за сотни тысяч лет до появления первого товара, до финансовых спекулянтов, классового антагонизма и государства, как инструмента классовой диктатуры. Социальное неравенство человек воспринимает как несправедливость, а чувство поруганной справедливости мобилизует больше не на труд, а на борьбу с неравенством.
    Даже в буржуазной Википедии справедливость определяется достаточно объективно, как требование равенства граждан в распределении ограниченного ресурса. Там же выделяется два вида справедливости – уравнительная и распределительная. Уравнительная справедливость требует участия как минимум двух человек, которые делят между собой трудовое участие и потребительские блага поровну, прекрасно обходясь без посредника. Распределительная справедливость основывается на «пропорциональном» воздаянии согласно какому-то критерию. Здесь требуется третий участник дележа, «начальник», который определяет соответствие заслуг каждого этим критериям и воздает каждому «по справедливости». Такого рода «справедливость» давно известна людям и даже проиллюстрирована в русской народной сказке «Два жадных медвежонка». Сюжет сказки прост. Два голодных медвежонка нашли головку сыра и не могли её разделить, опасаясь, что кому-то достанется больший кусок. На их счастье недалеко проходила лисица, которая взялась помочь глупым медвежатам. Она «выравнивала» половинки сыра путем откусывания пока не наелась досыта. Излишне говорить, что осталось несмышлёным малышам. Распределение по заслугам, по «трудовому вкладу», по «важности», по «ответственности» всегда требует участия третьих лиц, перераспределяющих блага и не забывающих про свой кусочек «сыра». Главное в этом деле иметь чутье, чтобы вовремя сбежать, когда человек, поднеся ложку ко рту, не увидел, что она пуста. В советском обществе таким распределителем было государство в лице многочисленного чиновничества, определявшего степень казенной «справедливости», милующего, судящего и карающего.
    Не удивительно, что уравнительная справедливость, не требующая чиновного надзора, подверглась ожесточенному остракизму и шельмованию в годы горбачевщины, когда во всех бедах многострадальной экономики обвиняли мифическую «уравниловку». Торчащие за этим уши номенклатурных распределителей были видны невооруженным глазом. Удивительно другое, что после краха перестройки, после разрушения Советского Союза, развала экономики, деградации науки, культуры, образования кто-то еще может всерьез воспринимать выдвигаемые продажной партийной «наукой» бредни о «вреде уравниловки»!

Частная инициатива и криминальное стимулирование
sergemetik

СТИМУЛ (от лат. stimulus - букв. - остроконечная палка,
которой погоняли животных, стрекало), побуждение к
действию, побудительная причина поведения.
                  Большая советская энциклопедия

Целая прорва перестроечной «ученой» шпаны, имевшая к коммунизму примерно такое же отношение, какое автор имеет к династии Цин, с заполошными причитаниями на предмет тотальной неправильности советского жизнеустройства, все рукотворные «проблемы» социалистической экономики, объясняла отсутствием «материальной заинтересованности» работников в результатах своего труда. Большой оригинальностью подобная «аргументация» не блистала, поскольку всякий господин со времен Адама и Евы стараясь тем или иным образом заставить батрачить на себя холопа, ставил того в условия зависимости при которой работа на хозяина была меньшим злом в сравнении со всеми прочими возможными вариантами. Постыдность подобных «доводов» партийных «теоретиков», уравнивающих советского человека с бессловесным скотом, нуждающимся в плети и прянике для «стимулирования» трудовых подвигов во имя светлого коммунистического будущего, лишний раз иллюстрирует размытость всякой нравственности, отсутствие ясных этических ориентиров в условиях социального неравенства, неизбежного при сохранении наемного труда и дифференцировании заработной платы.

То, что скотство мы получим по полной программе, «реформаторы» особо и не скрывали, напирая более на «экономическую эффективность» «рыночных отношений». Дескать, да, социальная несправедливость, неравенство, но зато какая «эффективность» экономики! Общая идея того галдежа заключалась в том, что следует дать полную свободу действия частной инициативе, а возникающие социальные проблемы смягчать при помощи государственной политики защиты малоимущих, безработных, голодных, как это и принято в «цивилизованных странах». Тем не менее, сколь ни удивительно, но в агрессивном оре перестроечных «рыночных» публицистов, иногда звучали слова и осторожного сомнения в универсальности приложения «экономических законов» волчьей стаи к сообществу людей.

«...все-таки придется нам признать относительно человека ту «низкую» и «некрасивую» истину, которая так коробит наши мечтательные сердца: плати ему — и он будет работать».

   Читать это неприятно, но ничего неожиданного критик не сказал — он прямо выразил известное умонастроение нынешней публицистики. Объявив: «Выгодно!» — иной автор удовлетворенно умолкает, будто сказано последнее слово. Встретив на производстве лень или, напротив, трудолюбие, деловой публицист спешит к «экономическим причинам». По этой логике выходит, что центр управления человеческими поступками находится где-то в бухгалтерии и хорошее в людях поднимается при виде платежной ведомости.

   Пришла новая мода — на экономизм.

   Кто-то верно заметил, что дельные экономисты в дружеском кругу затмят сегодня даже хоккеистов команды мастеров. Однако, похоже, их плохо слушают, экономисты-то трезво оценивают возможности материальных стимулов, внятно объясняют, что рубль не всесилен. На их стороне статистика, которую наша печать уже взяла на вооружение. А статистика свидетельствует, что даже весьма значительное повышение заработной платы не оказывает сколько-нибудь заметного влияния на качество работы, улучшение трудовой дисциплины и т. д.

  О том же можно сказать иначе: сегодня у многих работников отсутствует сколько-нибудь серьезное стремление к лишним деньгам. Отсюда еще не следует, что они всё имеют и деньги им не нужны, но вот — не интересуются.

  Надо ли этот интерес возбуждать?»

(А. Обертынский, «О достоинстве труда»,1986 г.)

«Существуют ли объективные законы, по которым происходит оценка той или иной категории работников? Почему мастер получает меньше рабочего? Почему начальник отдела получает меньше своего подчиненного? Почему молодые специалисты, кончая одновременно одно и то же учебное заведение, по одной и той же специальности, но, будучи распределенными на разные предприятия, получают разную зарплату? И бегают люди с места на место в поисках не более интересной работы, а более высокооплачиваемой. Это создает социальную нервозность…»

(В. Козлова, Ленинград,  «Коммунист» № 3,1987 г.)

На десятки «рыночных» восторгов – лишь одно письмо осторожного сомнения.  Обертынский, разумеется, не был услышан возбужденным обществом, которому уже все было ясно, которое принимало аргументацию лишь с самых радикальных рыночных позиций. Не стали модные писаки вникать и в доводы, касающиеся обоснованности неравенства в заработной плате. Им казалось само собой разумеющимся, что чем больше «платить», тем больше и лучше человек станет работать. Так ли это? Зависит ли от такого «стимулирования» конкретного работника качество и количество производимой продукции? Откуда работник возьмет время для производства незапланированной продукции, сырье, энергию, куда её денет? Ведь нелепо сборщику, работающему на конвейере платить по количеству закрученных болтов и гаек, число которых фиксировано на каждом рабочем месте и не может быть произвольно изменено.

Но может быть, «повремёнка» - поможет делу? Кто-то работает сверхурочно, производит дополнительную продукцию и, естественно, больше «получает»? Тоже не годится, поскольку никакая дополнительная продукция в плановой экономике производиться не может, как и при сдельщине. Так какое «материальное стимулирование» возможно в таких условиях? Каков механизм реализации «принципа социализма» - оплаты «по труду», или, как потом придумали хитроумные номенклатурщики - по «результатам труда»?

При переводе этого словоблудия на нормальный язык, отчетливо видно классовое вожделение партийной бюрократии, стесненной рамками социалистической плановой экономики, не позволявшей полноценно вкусить радостей «элитарной» жизни, миражи которой так пленительно маячили на Западе, волновали возможностями встать в ряд с холеными европейскими президентами, премьер-министрами, кавалерами рыцарских крестов, лордами, сэрами и пэрами. Для карьерного партийного секретаря на скромном жалованье -  искушение не из слабых.

Разумеется, всем этим «теоретикам» было глубоко наплевать на «мотивацию» рабов, на всякие «оплаты по труду», на какие-то социологические изыскания и научные обоснования. Рассуждения общего плана о «мотивации» к труду, как бы объединявший и руководителей и исполнителей, маскировали сугубо классовый интерес властвующей номенклатуры. Только руководитель мог иметь необходимую свободу в принятии решений, следовательно,  действия которого могли быть материально стимулируемы. То, что преподносилось как «материальное стимулирование» было упованием на «частную инициативу», на проявление эгоистической, корыстной активности в экономических отношениях именно со стороны руководства, но не наемных работников. С этой целью раздувались мифы о «неэффективности» плановой экономики, о необходимости предоставления «самостоятельности» предприятиям, о «самофинансировании», «самоокупаемости», «свободе», необходимых для одиночного барахтанья в бурных водах рыночной стихии.

Показательно, что корыстный мотив, который в уголовном праве Советского Союза служил отягчающим вину обстоятельством, был декриминализирован в постсоветской России, вместе с признанием правомерности и естественности стремления к обогащению и владению частной собственностью. Спекуляция, валютные махинации, частное предпринимательство в новых законах также перестали быть преступными деяниями, став основой «новых» экономических отношений. То, за что в советское время полагалась смертная казнь, стало нормой жизни!

Я далек от мысли приписывать такое историческое недоразумение только алчности советской партийной верхушки. В основе принимаемых руководством решений лежала искренняя вера в спасительность пробуждения частной инициативы и предприимчивости, надежда на положительный результат, обусловленный «новыми методами хозяйствования», основанными на материальной заинтересованности, на эгоистическом «интересе», на  алчности и корысти. Думаю, «верные ленинцы» вдохновлялись  примером «успешности» китайских реформаторов, обывательским взглядом на «потребительский рай» капиталистических стран, не вникая особо в суть политэкономических тонкостей социалистического способа производства. Не столько злой умысел, сколько банальная сановная глупость привела Советский Союз к катастрофе.

Плановую экономику обвиняли во всех смертных грехах, которые, при внимательном рассмотрении оказывались не «недостатками» социализма, а именно следствием уже пробужденного частного интереса, корыстной заинтересованности руководства всех уровней, освященной «законом социализма» - оплатой «по труду». Например, плановую экономику именовали «затратной», поскольку, чем дороже выпускаемая продукция, тем больше прибыли, тем больше фонд материального поощрения, тем больше заработок «заинтересованных» лиц. Негативные проявления типично капиталистических отношений товарного производства приписали «порокам» социализма! Вымывание «дешевого» ассортимента, нелепые «дефициты», ценовой волюнтаризм - виноваты Маркс и Ленин! Давка за туалетной бумагой, многолетние очереди на жилье, «колбасные электрички» - оказывается, основоположники научного коммунизма всего не предусмотрели и не учли!

В этой парадоксальности сплетались как действительный шкурный интерес бюрократии, так и наивное, крестьянское представление о социализме, когда всё решают «начальники», неведомо кем назначаемые, непонятно как снимаемые в подковерных хитросплетениях кадровых комбинаций и аппаратных интриг. Эгоистичный интерес уже господствовал на уровне управления, неумолимо меняя приоритеты от общего к частному, доходя до самоубийственного уровня отчуждения власти от народа. В результате либеральных «реформ» идея эгоцентричной поведенческой мотивации  была доведена до своего логического конца, до полного и абсолютного доминирования.

Вот взятые наугад из поисковика несколько типичных дифирамбов во славу частной инициативы:

«Старший советник «Альфа-Банка» Роман Шпек считает, что перспективой развития украинской экономики должна стать частная инициатива».

  «Частная инициатива - вот двигатель прогресса!»

  «Частная инициатива покорит Луну».

Не удивительно то, что очевидность подобных утверждений у восторженных адептов «новых методов хозяйствования» не вызывает сомнений. Удивительно, что даже в «левом» сегменте оппозиции, среди сторонников социалистического выбора, такое мнение не встречает активного неприятия. В лучшем случае сегодняшний «социалист» начнет разговор о «пользе» сочетания плановой экономики с частной инициативой, считая неоспоримым факт преимущества мелкого «бизнеса» в сфере услуг, инновационных проектов, торговли и т. п. Решающим доводом в пользу такого соображения будет, конечно, приведен печальный опыт советского общества, в котором «частная инициатива была наказуема», а «инициативным людям» партийная бюрократия не давалась возможности развернуть в полную силу свои хватательные рефлексы.

Что же такое «частная инициатива», действительно ли человечество обязано ей всеми своими научными достижениями и техническим прогрессом? Или это всего лишь уловка, призванная спрятать сладкую привилегированность и праздность социальных паразитов, давно уже никакой иной инициативы не проявляющих, кроме как в выборе очередной топ-модели для ублажения своей дряхлеющей плоти в бесконечных буднях на солнечных пляжах Средиземноморщины? Для либерала эта тема сакральна и неприкасаема – на ней основывается весь механизм рыночного саморегулирования, как суммы преследования индивидуумами своих частных интересов. Но не логика, не стремление к истине лежит в основе либеральных догматов. Могучий классовый интерес закрывает рты наемным «ученым», «экономистам», «философам», отрабатывающим свою пайку либеральной баланды. Отмечу, что специфика вопроса подмечена еще Марксом: «Своеобразный характер «материала» с которым имеет дело политическая экономия, вызывает на арену борьбы против свободного научного исследования самые яростные, самые низменные и самые отвратительные страсти человеческой души - фурий частного интереса».

В своих крайних формах частная инициатива – явление сугубо криминальное. Именно жаждой наживы, скорого обогащения движим преступник, идущий на грабеж, воровство, мошенничество и даже убийство. Убрать этот мотив и тюрьмы опустеют на  99%. Тем не менее, тот же самый мотив, та же жажда обогащения, будучи юридически узаконенной, становится господствующим элементом общественных отношений и чудесным образом обретает достоинство и респектабельность!

Частная инициатива не всегда ориентирована на получение прибыли, выгоды в денежной форме. Это может быть проявление насилия, садизма, похоти, бонапартизма и прочих человеческих пороков, направленных на получение удовлетворения своих низменных страстей и наклонностей, путем надругательства над достоинством и свободой другого человека или множества людей. И не надо морщиться либеральным чистоплюям. Природа будь то легальной или криминальной инициативы едина – стремление самому взять от общества столько, сколько позволяют силы и возможности. Древние «мудрецы» даже изрекали оправдание подобной гнусности, нечто вроде того, что каждый человек - кузнец своего счастья. Революционный народ исправил ошибку, изменив единственное число подлежащего на множественное:

Мы — кузнецы, и дух наш молод,

Куем мы счастия ключи...

Действительно, в условиях общественного характера современного производства, когда каждый работник выполняет лишь малую часть общественно необходимой работы, когда его труд теснейшим образом связан с трудом остальных, притязания на индивидуальное благополучие, не связанное с благополучием остальных членов общества не только иллюзорно, но и аморально, безнравственно. Буржуазные мечтания об обособлении в своем «доме-крепости», об индивидуальном «счастье», рассыпаются в прах, если представить себе общество как огромный океанский лайнер, в котором все озабочены благоустройством своих кают и никому нет дела до состояния днища, двигателей, систем управления и навигации судна.

Частная инициатива, бизнес, предпринимательство, все те либеральные фетиши, которым якобы современное общество и обязано своим процветанием, при ближайшем рассмотрении оказываются всего лишь формами управления производством, но не самим производством. Это использование общественного производства как средства, как инструмента достижения частных целей обогащения, обеспечения праздного образа жизни, статусного утверждения, образно выражаясь – обретением тех «малиновых штанов», которые так манили обитателей планеты Плюк галактики Кин-дза-дза в известном фильме Г. Данелия.

К своим достижениям либеральные «реформаторы» относят ликвидацию пресловутых «дефицитов», «очередей», «талонов», якобы присущих социализму. Не будем вдаваться в детали – кто и с какой целью сознательно планировал очереди и дефициты, почему не было обеспечено насыщение потребительского рынка товарами, продуктами и услугами. Предположим банальное, согласимся с критиками в том, что чиновник не был заинтересован в этом. Его личное потребление обеспечивалось из закрытых распределителей, высокий социальный статус был подслащен привилегированностью, избранностью, принадлежностью к миру небожителей, а личное благополучие зависело лишь от лояльности и умения предугадать настроение начальства. Такой чиновник не имел никакого желания опускать себя  до уровня рядового труженика, рассматривая социальную и материальную привилегированность как вознаграждение за свои способности и заслуги. Одно это уже позволяет слово «социализм» советского типа заключить в кавычки.

При таких обстоятельствах возможны два пути к тому, чтобы чиновник работал не в своих интересах, а ради того дела, которое ему поручено. Первый состоит в нейтрализации привлекательности привилегированной должности за счет усиления ответственности. Незамедлительное отстранение, жесткое разбирательство и неумолимое наказание - от перевода на работу скотника до расстрела. Подобная практика была как во времена тов. Сталина, так существует и сегодня в ряде стран, демонстрирующих завидные экономические успехи. Второй путь более гуманный – лишение любой должности всякой привилегированности. Стихийное, неосознанное понимание губительности неравенства и было продемонстрировано возмущенными советскими людьми в годы горбачевщины, чей протест ловкие номенклатурщики направили в противоположное русло – в сторону увеличения неравенства, реставрации частной собственности, рынка, капитализма. Разумеется, под истеричные вопли о возврате к «ленинским нормам», к «ленинскому НЭПу, к «идеалам Октября» и прочую демагогию.

Но если не через материальный интерес, не через раскрепощение частной инициативы, то каким образом можно обеспечить развитие науки, технологий, обеспечить рост производительности труда, добиться экономического превосходства над самыми развитыми капиталистическими странами мира? Как создать условия для «живого творчества масс», которое, по мысли В. И. Ленина и является «основным фактором новой общественности»? Не противоречит ли плановость народной предприимчивости, смекалке, здоровой соревновательности, самоутверждению личности, активного поиска новых, отрицанию отживших форм организации общественной жизни?

Инициатива, предприимчивость могут быть не только не только со знаком минус, но и обрести огромный плюс, будучи направлены не на собственную, частную выгоду, а на общую пользу. В таком случае она именуется личной инициативой. Суть социализма в освобождении именно личной инициативы, на раскрепощение предприимчивости, соревновательности, даже трудового азарта каждого человека. Одно условие. Никакая инициатива, никакая свобода действий не может быть направлена на обретение личной выгоды, на нарушение принципа равенства в свою пользу. Любая дельная мысль, любое здравое начинание, не должны встречать никакого государственного сопротивление, даже будучи лично невыгодны кому бы то ни было из руководящих работников. Да и само содержание руководящей работы будет сведено в основном к организации народной инициативы, к созданию условий для «живого творчества масс» в масштабах всего государства.

Когда в качестве положительного примера проявления частной инициативы указывают на наполнение потребительского рынка, на крупные супермаркеты, развитую службу сервиса у меня возникает вопрос, а почему это не было сделано в советском обществе? Ведь не с Марса прилетели новые организаторы, предприниматели, деловые люди, увидевшие общественную потребность и изыскавшие возможности всё это создать. Почему люди, которые должны были по должности заниматься вопросами обеспечения населения, свою работу безнаказанно саботировали? Почему эти «управленцы» не были оперативно смещены и заменены на тех, которые, как выяснилось, могли и желали это сделать? Ведь в плановой экономике обеспечить наполнение потребительского рынка, создать бытовой комфорт, ликвидировать всяческие нелепые «дефициты» и очереди – всего лишь вопрос грамотного планирования.

Разумеется, некоторое объяснение можно найти в определенной форс-мажорности исторических обстоятельств, требовавших иных приоритетов – развития производства средств производства, расходов на оборону, науку, освоения новых земель, но сводить всё только к объективным причинам было бы неверно. Не требовалось особых капиталовложений для выравнивания жизненного уровня советских людей, постепенного нивелирования зарплат, обеспечения широкого ассортимента и качества продуктов, товаров народного потребления. Элементы капиталистического уклада - сохранение товарно-денежных отношений, наемного труда в советской экономике требовали более гибкого ценового регулирования, решительного изъятия излишков жилой площади, ликвидации спекуляции и прочих форм частного обогащения. Но самое главное, что в них не было никакой экономической необходимости. Они оказывали только дезорганизующее влияние на экономику и разлагающее – на общество.

Научное бесчестье, предательство и вульгарное невежество стояло за всеми перестроечными «аргументами» в пользу т. н. «рыночных отношений», «экономических реформ», «демократических преобразований» и прочей ахинеи, что и породило нынешнее катастрофическое положение страны, разоружило советский народ идейно и материально. Причем как раз тогда, когда не только стал очевиден глобальный кризис капитализма, но и обнажилась полная несостоятельность российского колониального капитализма ответить на возрастающие внешние угрозы.


?

Log in

No account? Create an account